Был Эдди Мелоун торгаш, а не клоун; но чтобы народ завлечь
В свою лавку – по звуку, купил он штуку, что крутит пенье и речь.
Пришли – хошь не хошь – и Жёлтый Нож, и Догриб, и Кри, и Чинук,
И с дальних озёр народец попёр – взглянуть на поющий сундук.
Как еловые шишки, столпились людишки; Эд громотон запустил;
А на берегу – молчок, ни гу-гу, ни один даже пёс не взвыл.
И вот из раструба – не хрипло, не грубо, – раздался тихий напев.
Народец слушал, развесив уши и малость оторопев.
Лишь Том Кривоглаз заорал: «Атас!» – и в озеро сиганул.
Был пьян обормот; протрезвеет – всплывёт, никто за ним не рванул.
А Хлопнись-В-Грязь, наш индейский князь из племени Чиппева,
Сказал: «Там у янки в консервной банке – поющая голова».
Сразу признаюсь: не разбираюсь, но знаю – даго мастак
Песню вести, по душе поскрести, и сердцу приятно так…
Душе простой напев золотой – совсем как в глотку винцо.
И заворожённо вокруг громотона индейцы сели в кольцо.
Сидели, кивали, курили, плевали – от счастья народ сиял;
От Карузо и Лодера последнего лодыря буйный восторг обуял;
Индейские бабы ржали неслабо, схватившись за животы;
Был Эдди рад – пластинки подряд ставил до темноты.
Клянусь, друзья, не забуду я – да как я забыть смогу
Гаснущий день, вечернюю тень, вигвамы на берегу,
Пылание гор, озёрный простор, вечерней звезды лучи;
Поёт громотон, и кажется, он толпе говорит: молчи!
Звеня, нарастая, совсем простая заполнила всё нутро
Детская песенка – в небо лесенка – про золото-серебро;
Хотелось хныкать – смешная прихоть; а в памяти – боль и грусть;
Неужто сплыло, что в детстве было? И я поклялся: вернусь!
Правее меня сидел у огня Четырёхпалый Джек.
На воду глядел, душой холодел, слёзы текли из-под век.
И крикнул: «Я – дурак и свинья, у меня же старушка-мать!
Который год она меня ждёт – успею ли повидать?»
Эх, кабы не он – не тот громотон – я снова ушёл бы в запой,
От лета к зиме брёл бы во тьме неверной скользкой тропой.
Я месяц не пил, деньжат подкопил – как раз на обратный путь…
Но весь капитал я Джеку отдал – и не попрошу вернуть.