Густых чернил волшебный вид

Манит меня, чаруя.

Когда б я старый был друид,

Вернулся бы к перу я.

То тёр я лоб, то темя скрёб

И мыслил утомлённо;

Услышал вдруг – под дробный стук

Скулит моя «Корона»:

«Устала – жуть! Дай продохнуть!

Я словно лошадь в мыле.

Ни «Ремингтон», ни «Ундервуд»

Тебе так не служили.

Сквозь странствий пыль я сотни миль

Прошла с тобой, дружочек.

То помяни – и черкани

Мне пару тёплых строчек.

Как ты хандрил – сидел, курил,

Плевал, ругался грязно,

Выл, бушевал, бумагу рвал —

Но злоба та напрасна.

Надежды нет – ты плох, поэт,

Опять в стихах осечка…

Ура, сбылось – в уме нашлось

Заветное словечко!

И плач, и стон – ты угнетён,

Аж кровь смешалась с потом;

Ты, как юнец, был под конец

Безмозглым стихоплетом;

Уютный плен твоих колен

Ценить могла я тонко…

Взбрыкнул – и прочь меня спихнул,

Как глупую девчонку.

Печатал ты до темноты —

Так бедности страшился.

Меня бы рад отдать в заклад,

Но всё же не решился.

Боясь долгов, молил богов

В сырой чердачной келье,

Ждал гонорар, как Божий дар:

С ним сытость и веселье.

Со мной ты пёр сквозь цепи гор

От Мексики до Мэна;

Бомбей, Китай и Мандалай,

И к ним – вся ойкумена.

Война иль мир – долбил до дыр

В тиши, на поле брани;

Сквозь шквал огня ты нёс меня

В потёртом чемодане.

Всё, мне хана – изнурена,

Поломок не исправишь;

Нет сил блистать – ослабла стать

Моих упругих клавиш.

Ты тоже дед – одышлив, сед,

Хоть барабанишь звонко.

Старик, хорош – не то помрёшь.

Довольно, кончим гонку!»

Старушка, стоп! Покуда в гроб

Я навсегда не лягу,

Пока живой – под валик твой

Мне заводить бумагу.

Желаю жить – и буду бить

Я в клавишу тугую.

Ты, как жена, была верна —

Я не куплю другую.