То не слух, не сплетня и не подвох – что парусник «Нэнси Ли»

Ходил на ловлю полярных блох за край ледяной земли.

Блох собирал заграничный князь – транжира, мот и чудак,

Фунт за штуку платил не скупясь, словно это медный пятак.

В предвкушеньи награды мы были рады в дурацкое дело влезть;

Росомаха, волк – все польза и толк: насекомых в шерсти не счесть!

Только знай пластай: вот горностай, а вот чернобурый лис,

Бык, лось, карибу… Попытай судьбу: в них блохи не завелись?

Охота легка: завалим сурка, норку, тюленя с моржом,

Шкуру дерем и добычу берем, а сами от счастья ржем.

На небе луна, снегов пелена, и край морозный, глухой —

А мы резвимся и веселимся над каждой новой блохой.

Пахнуло зимой – плыть пора домой, да гложет досада-злость:

Улов неплох – но медвежьих блох добыть нам не удалось.

С печальной миной мне шкипер длинный сказал: «Я ждать не могу,

Крепчает ледок – так что ты, браток, останься на берегу.

Успеешь авось медведя добыть – зима чертовски длинна,

Чокнутый князь за кусачую мразь отвалит тебе сполна»

Сказал я: «Кэп, твой уход нелеп, зачем упускать деньгу?

А я клянусь – с тобой поделюсь, иначе я не могу».

Он преспокойно сплюнул за борт и молвил: «Ты, парень, лих;

Хороший кусок с коровий носок зачем делить на двоих?»

И «Нэнси Ли» исчезла вдали, и я остался один —

На побережье, в стране медвежьей, среди торосов и льдин.

Господь сохрани, как тянулись дни – не бежали, брели пешком;

Я тощал, худел, у костра сидел с трубкой, верным дружком.

Петь пытался – голос срывался, песня сменялась мольбой,

Дремал и бредил – в бреду медведя видел перед собой;

Что облако туша – разом потушит все звезды на небесах,

Голодная пасть, когтищи – страсть, и адский огонь в глазах.

Кружа, как пьяный, ставил капканы на стуже и в темноте,

И в них немало зверья попало, да все зверюги – не те.

Нигде ни следа – хоть туда-сюда летал из конца в конец;

И в лоб себя хлопнул: «Да чтоб я лопнул! Медведь – изрядный хитрец».

И вот – случилось… Солнце садилось; сказал я: «Ужин вари!» —

Но медвежий рык, неистов и дик, прозвучал у самой двери.

Я взвел затвор и пальнул в упор, и убил его наповал.

А в ухе – ха-ха! – у него блоха! О, как же я ликовал!

Ну вот, наконец! Смеюсь, как юнец: порядок, пошли дела!

Сцапал беглянку и сунул в жестянку, чтобы не удрала;

Стеклянной крышкой прикрыл малышку – ей нужен света глоток;

Скачи, пляши, утеха души; цвети, как в саду цветок.

Я слегка отупел – песни ей пел, я был защитник и друг,

Я пускал ее на кормежку в леса моих волосатых рук.

Много скорбных душ снежная глушь разделала в прах и пыль;

Сторонясь греха, я решил: блоха наречется мною – Люсиль.

Слава Богу, сдалась наконец зима, льды от берега отошли,

И в заливе – ура! – я узрел кливера восхитительной «Нэнси Ли».

Я взошел на борт, и счастлив и горд, слегка распахнул доху —

И народ прибалдел, когда углядел добытую мной блоху.

Все остальное было как сон; короче сказать – не совру,

Пятого мая, все сроки ломая, мы прибыли ко двору;

Пальмовый край, тропический рай, восточной неги печать;

Толстуха-княгиня, видом богиня, изволила нас встречать.

Князь, княгиня и я втроем прошли в освещенный зал;

Любезный князь, шутя и смеясь, выпивку заказал.

Я глотнул глоток, жестянку извлек, поведал скромную быль;

Они смеялись и умилялись, увидев мою Люсиль.

Князь и княгиня – толстуха-богиня – таращились не дыша

На малую крошку, полярную блошку, на все ее антраша.

Сам князь увесистый кошелек в руку вложил мою:

«Это, друг, возмещенье мук в далеком диком краю».

И вдруг внезапно он завопил, и себя за бороду хвать;

Княгиня визжит – аж мебель дрожит: блохи-то и не видать!

«Куда провалилась?» – сказал Его Милость. – «Ее мы найти должны».

Ищем – беда: нет и следа той маленькой сатаны.

А я с тоской помотал башкой: «Минуточку, князь, сейчас…

Вокруг ее нет… Я знаю ответ: она на одном из нас.

Оставьте меня на пару минут, прошу вас как на духу:

Я в платье пошарю – и государю верну беглянку-блоху».

Горем сражен, уселся на трон; с макушки до пяток – шасть!

Но все напрасно. Это ужасно: куда могла запропасть?

Оделся и князя позвал назад, а он поскреб в бороде:

«Стало быть, коли она не на вас, то значит, на мне… Но где?»

Ушел. Вернулся. Мрачен лицом. Я с горя едва дышу.

«На вас ее нет, на мне ее нет… Итак, княгиня, прошу!»

Княгиня ушла в отдельный покой, недолго там побыла,

Явилась с зажатой в кулак рукой, и свет струился с чела:

«Вот, государь, пропавшая тварь – в прическе моей нашлась!»

Я к ней метнулся – и вдруг запнулся, и радость оборвалась;

Убит, потрясен – схватился за трон: какая же чушь и гиль…

Брюшко у блошки, изящны ножки – но то не моя Люсиль!