Лужей крови пламенело поле маков сквозь туман,

И с часами то и дело наш сверялся капитан;

Мы дымили табачищем – и стремглав сигали в щель

Всякий раз, когда над нами звонко щёлкала шрапнель.

Ждать устал, решил: вздремну я, прогоню все мысли прочь;

В ожидании атаки что зазря мозги толочь;

Закемарил на мгновенье – сразу слюнками истёк:

Сливки свежие приснились, пышный яблочный пирог.

Не успел еды отведать; только лишь разинул рот —

Как очнулся, услыхавши голос: «Мальчики, вперёд!»

Дружно цепью развернулись мы под проливнем свинца;

Заорали и запели, замыкая страх в сердца;

А кому досталась пуля, тот беззвучно ниц летел —

Плотный полог алых маков скрыл немало мёртвых тел.

Свищут пули; под фуражкой мыслей бьётся маета:

Парни лучшие полягут, уцелеет сволота;

Многодетных и женатых смерть под корень подсечёт;

Греховодникам-подонкам милосерден будет счёт.

Пуля мне в плечо попала – хорошо, не между глаз.

На бегу сказал устало сам себе я: «Это – раз».

Я лишь чудом не свалился – хлёсток был удар тугой;

Я в бою – гранатомётчик, а не кто-нибудь другой.

И винтовку, и фуражку потерял – но шёл вперёд.

У меня гранаты в сумке – и до них дойдёт черёд.

Смолкли песни боевые, крик «В атаку!» приумолк —

Видно, начисто шрапнелью покосило весь наш полк.

Пулемёт ударил с фланга; под свинцом легла трава;

Пуля в руку угодила, и сказал я: «Это – два».

Слава Богу, зацепило руку левую мою,

А гранаты не задело – есть чем действовать в бою.

Без винтовки, без фуражки – чёрта с два, не пропаду;

Руку в пазуху пристроил и остался на ходу.

В перестрелке суматошной каждый третий был убит;

Стиснул зубы я нарочно, чтоб не грохнуться с копыт;

В первой линии окопов сплошь мертвяк на мертвяке,

А второй окоп германский пролегал невдалеке.

Тут шарахнуло в коленку, что-то хрустнуло внутри;

Весь в крови, я в грязь свалился и подумал: «Это – три».

Вот лежу я вдрызг побитый и живой едва-едва,

Без винтовки, без фуражки; помню женины слова —

Провожая, умудрилась ляпнуть глупость от души:

«Коль убьют тебя случайно – поскорее напиши».

У меня гранаты в связке – будь здоров заряд какой!

Непременно надо в бошей их швырнуть своей рукой.

Озверелые ребята прут в штыки навстречь врагу.

Я метну свои гранаты – и ребятам помогу.

И упорно, постепенно, силой лишь одной руки

Я отполз назад в траншею, где валялись мертвяки.

Я лежмя лежу, изранен, и судьбу свою кляну,

И с трудом соображаю, как гранаты я метну;

В стороне блиндаж; о Боже! – я случайно бросил взгляд, —

В амбразуру скалят рожи офицер и шесть солдат.

Все усёк, не подал виду, подобрался, словно кот;

Там у бошей на станине скорострельный пулемёт;

Да, позиция что надо – затаились, мать их так!

Потому и страшно рады эти семеро вояк.

Меж заваленных апрошей – мигом я сообразил, —

Шайка хитрых злобных бошей нам ударит прямо в тыл.

Кровь от злобы закипела, позабыл о ранах я,

И ползком-ползком, умело – вдоль немецкого трупья;

Подволакивал я ногу, руку правую храня;

Те ублюдки суетились – и не видели меня.

Осторожность потеряли, разрезвились дураки;

Подползал я ближе, ближе – чтоб достал бросок с руки.

Вот уж ленту заправляют, вот прицелились они…

Миг – и нас перестреляют. Ну же, парень, не тяни!

Я в бросок – всю силу тела, и граната полетела,

И рванула-прогремела под ногами солдатни.

Бошей взрывом покрошило, раскидало как котят,

Блиндажом их придавило; слышно, как они вопят;

Я смеялся до икоты, думал – смехом изойду;

Если есть у бошей души, то теперь они в аду.

Я валяюсь в лазарете; жив – и что ещё сказать?

Нас пошла в атаку тыща, уцелело тридцать пять.

Напрочь ногу мне отняли – я ж готов пуститься в пляс;

Нет, гранаты не пропали – пригодились в самый раз.