Мы его волокли с ничейной земли; кой чёрт нас туда понёс?

Могли бы шкурой не рисковать – и так бы подох, как пёс.

Что печься о нём под шквальным огнём – нам не всё ли равно?

Он в голову ранен, почти бездыханен, а трупов и так полно.

Но как бы там ни было – он у нас. Измазались мы в грязи.

Зияет окоп, словно вскрытый гроб, гром его разрази!

Скользили, падали… Раненый бош не дёргался – неживой.

Как муравьи, в поту и в крови, тащили – будто он свой.

И вот он лежит у нас в блиндаже, что рыба на берегу.

Врач прибежал – плечами пожал: «Помочь ничем не могу».

Мы сразу уселись в карты играть – по полу ляп да ляп,

И слушали немца предсмертный хрип, похожий на гулкий храп.

Перевязать – не нашлось бинтов; тускло светит фонарь;

Почти не видно ни мокрых стен, ни мрачных небритых харь;

На вшивой соломе резались в бридж, стараясь не мухлевать;

Плох ли, хорош – он проклятый бош, нам на него плевать.

В карты дулись, ругаясь, дрожа во тьме сырой и гнилой;

По крыше нашего блиндажа шаркала смерть метлой.

Хо-хо! Я выиграл, банк смахнул; встал, потянулся слегка;

От спёртого воздуха всласть зевнул, решил найти огонька;

Прикуривать стал от ближней свечи – под нею валялся бош,

С белым лицом – мертвец мертвецом, взгляда не оторвёшь.

Стою, гляжу и под нос твержу: надо же – сам не рад.

Раненый бош на меня похож, будто родимый брат.

Увидишь такое, я вам скажу – враз потеряешь покой.

Как будто это я сам лежу с пробитой насквозь башкой;

Вот только серо-зелёный цвет шинели – не как у нас,

Мозгов почти половины нет, и начисто выбит глаз;

Губы чернели, щёки как мел, и на виду у всех

Грудь ходила – свистел и хрипел, словно кузнечный мех.

Да будь он проклят! Совсем как я – кольцо на правой руке;

На шее точно такой медальон висит на грязном шнурке;

С одной стороны там портрет жены, с другой его стороны —

Детские лица, сквозь кровь и грязь почти совсем не видны;

Три девчушки – кудри как шёлк, губы как лепестки, —

Сели в ряд, смеются, глядят, так далеки-близки.

Сказал я: «Ты меня обошёл – троих успел произвесть».

И тут мне стало нехорошо – так, что пришлось присесть.

Радости мало – то знает любой, кто с войною знаком, —

Видеть, как смята Господня тварь в грязный кровавый ком;

Радости мало – предсмертный хрип слышать в его груди;

То участь его… А каково оставшимся позади?

Прошёл сквозь боль до небесных врат – кончен солдатский труд;

Кто любит его и ждёт назад, с ним вместе не раз умрут.

Я снова сел за карты скорей – не доиграл до конца,

Думал и думал про трёх дочерей, оставшихся без отца.

Всего лишь немец – вражина, гад; рискуют все головой —

Но я всё равно был бы очень рад услышать, что бош живой.

Немцем меньше – что за дела? Но всё ж на душе покой:

Пулю, что череп ему снесла, послал не своей рукой.

Трефы не козыри, говоришь? Прости меня, старина;

Ошибся, задумался о другом… Какое дерьмо – война!