Мне жена мозги мутила: дескать, это пёстрый дятел

Долбит старую осину, сидя на краю дупла, —

Мол, какие барабаны? Ты, старик, похоже, спятил!

Говоришь про сборы войска – что труба, мол, позвала.

Бросить дело, плыть за море – знать, пора моя пришла.

Подивясь, засел я штопать старый невод мой столетний.

Рёвом сотни тысяч глоток раскололась тишина.

Мне жена опять загнула: это гром из тучки летней, —

И ехидно ухмыльнулась, как я ей сказал: война!

То грохочут колесницы и бряцают стремена.

Прилетел под парусами Том, индеец-полукровка,

Про события в Европе сообщенье передал.

Псы и баба взвыли разом – даже слушать-то неловко;

Я собрал все лисьи шкуры и в каноэ покидал,

Взял весло, не оглянулся – бабьих слёз я не видал.

Скупщик меха удивился: «Майк, очнись! Да ты в уме ли?

Барсучина ты мохнатый, ведь тебе за шестьдесят!»

«Я всегда любил подраться, а в таком великом деле

Буду первым – если хочешь, ставь усы свои в заклад!»

Ну и… в общем, было это года полтора назад.

На позициях аргоннских мы стояли к бошам ближе,

Чем другие – ведь попал я в Иностранный Легион.

От меня в окопе справа был бандюга из Парижа,

Слева янки-пенсильванец – он-то стоил миллион

(Бедолага – через сутки был убит и погребён).

Я бурундука проворней, молодых парней не плоше —

Хоть за годы и дразнили «Старина Мафусаил».

Я в полку стрелок был первый – за полмили кокнул боша;

Удивлялись и хвалили: мол, рекорд установил.

А сперва считали, будто из чесночников я был[24].

Вечерами в круг садились, и я плёл свои побаски

Про холодные просторы и ревущие ветра,

Про оленей большерогих на равнинах Атабаски —

И раскрывши рты, как дети, мне внимала пехтура;

Всех цветов глаза и кожа, всё ловили на ура!

Загибал им про пушнину, сёдла, вёсла и котомки,

Про блужданья по чащобам, где людского духу нет,

Про тюки, мешки и лямки, про попоны и постромки,

А они курили молча, лишь просили: дальше, дед!

Нам мешали гром разрывов и шипение ракет.

Я опять – про рёв лосиный да про рыбные озёра,

Про глухую, как могила, бездорожную тайгу,

Про пурпурные равнины и чудовищные горы,

И про малую хибарку на озёрном берегу;

Говорю, а сам смекаю: коль наскучит – убегу.

Плёл я байки зверолова под раскаты канонады,

Под смертельные трещотки пулемётного огня,

А поверх моих рассказов воздух резали снаряды,

И небритые солдаты смирно слушали меня,

Да курили сигареты, огоньки в горсти храня.

Как мы с бошами покончим – ворочусь на Атабаску;

Семерых парней немытых – кто захочет, – прихвачу;

Расспрошу про гон олений да задам старухе таску;

Под лисиц, куниц и норок я задаток получу;

Починю свои капканы – заживу, как захочу.

Я войною сыт по горло; глянь – народы все в раздоре,

Врукопашную дерутся, в реках кровь, а не вода;

Мне б туда, где спят озёра на синеющем просторе,

Где хибарка под сосною – а не в пепле города;

Мне бы к буйной пёсьей пляске, мне бы к сладкой бабьей ласке —

Впредь вовек я с Атабаски не подамся никуда!