Просёлочные дороги

Я заблудилась.

Не в переносном смысле — по крайней мере, я так не думала, — а заблудилась физически, в сотнях миль от дома, в абсолютной глуши.

Мобильная связь отсутствовала, карта устарела, а бензобак был практически пуст.

О, и к тому же я была совершенно одна.

Когда я отправилась в эту поездку вчера, до восьми часов на автомагистрали и привала в отеле с динозаврами, а затем ещё восьми часов в пути сегодня, я и подумать не могла, что заблужусь на последнем отрезке пути. Я была так близко — домик, в котором я собиралась провести следующую неделю, находился уже рукой подать, — но приложение «Google Maps» постоянно сбоило, пока я ехала по местам в духе Рипа ван Винкля, и в конце концов экран моего телефона превратился в сплошную бежевую пустошь, где моя маленькая синяя точка блуждала без всяких дорог посреди ниоткуда.

Последние два года я совершала одну и ту же поездку со своей лучшей подругой в тот же самый домик в Райнбеке, Нью-Йорк, чтобы встретиться с теми же людьми из нашего Суперпошлого книжного клуба. Я никак не должна была заблудиться.

Но этот год вообще был полон событий, происходящих впервые.

Над головой грохотали громом сердитые тучи, тёмно-фиолетовые от приближающейся ночи и набухшие от дождя. Я надеялась, что погода продержится до тех пор, пока я не найду домик, не извлеку бутылку вина с заднего сиденья и не устроюсь в одном из кресел-качалок на переднем крыльце с любовным романом в руках.

Обещание недели вина и «долго и счастливо» сохраняло мне рассудок весь год, помогая пережить скучные базовые занятия по английскому с полусонными студентами, сгенерированные нейросетями эссе о Чосере и коллег, которые клялись, что «Война и мир» — это захватывающее чтение. На кафедре английского языка было полно людей, которые с удовольствием часами рассуждали бы с тобой о «Беовульфе», современной теории литературы или интерсекциональности постмодернистских текстов. Но одну неделю в году я с нетерпением ждала возможности сбросить профессорскую мантию, раствориться на извилистых дорогах, огибающих пологие холмы Катскиллса, и читать о невозможных милых знакомствах и широких романтических жестах, зная, что никто меня за это не осудит.

И когда все остальные отказались от поездки из-за того, что жизнь внесла свои коррективы, мы должны были поехать только вдвоём с моей лучшей подругой Пру — и это тоже было идеально. Мне была необходима эта поездка. Пру не понимала насколько. Никто не понимал. Поэтому, когда на прошлой неделе она сказала мне, что тоже не сможет поехать, меня это удивило. Нет, это не то слово — меня это разочаровало, — но я не хотела этого показывать. Я сидела на диване напротив неё под фоновые звуки «Британского пекарского шоу», впиваясь пальцами в одеяло, которое натянула на ноги, потому что в их с Джаспером квартире всегда было жутко холодно.

— Мне так жаль, — сказала она, нервно теребя кольца на пальцах. Её русые волосы были собраны в небрежный хвост, а сама она уже переоделась в пижаму и пушистые тапочки. Пру была миниатюрной, вечно обгоравшей на летнем солнце, с огромными карими глазами и шрамом на подбородке, оставшимся с тех времён, когда нам было по двенадцать и мы пытались делать сальто на батуте, в результате чего мои зубы впечатались ей в лицо. Сквозь щель приоткрытой двери её спальни я видела наполовину собранный чемодан с тёплыми свитерами и милыми вязаными шапочками. Явно не летняя одежда. — Джаспер устроил мне сюрприз с поездкой в Исландию, и это единственное время, когда мы можем поехать, из-за его работы, сама понимаешь, — быстро выпалила она, словно от скорости произнесения слов они причинят меньше боли — сродни отрыванию пресловутого пластыря от очень волосатой ноги. — Я понимаю, что это не идеальный расклад, но он только что мне сказал. Мы только что узнали. И… может быть, мы все снова поедем в домик в следующем году? — с надеждой спросила она.

Нет, хотела сказать ей я, но так и не смогла выдавить из себя это слово. Нет, мы не сможем. Мне это было нужно. Мне это всё ещё нужно.

Но если бы я так сказала, что бы тогда произошло? Ничего хорошего. Она бы всё равно улетела в Исландию, а я бы застряла ровно на том же месте. К тому же мы обе знали, что означает Исландия: предложение руки и сердца. Наконец-то.

Это было то, чего она ждала долгими годами.

Так какое имело значение, что она не сможет поехать в домик в этом году? На самом деле это был сущий пустяк по сравнению с тем, что её ожидало. Поэтому я натянула на лицо улыбку и ответила:

— Очевидно. В следующем году всё вернётся на круги своя.

— Абсолютно, — пообещала она, ничего не подозревая. — Ой, а может, в этом году мы все вместе созвонимся по видеосвязи вместо этого?

— Да брось, Пру. Ты же знаешь, если Джаспер везёт тебя в Исландию, у тебя не будет времени ни с кем созваниваться, — затем я подняла руку и пошевелила голым безымянным пальцем. — Ты знаешь, что он собирается сделать.

Моя лучшая подруга тревожно заёрзала.

— Он может этого и не сделать, а я знаю, как много для тебя значит эта поездка…

— Поезжай, веселись и даже не бери в голову, — настойчиво произнесла я, осушая свой бокал с вином и поднимаясь, чтобы уйти, потому что не хотела, чтобы она увидела, как сильно я на самом деле расстроена. Джаспер был довольно рядовым юристом в своей фирме, поэтому выходные ему давали в кои-то веки, а эта поездка подвернулась в последнюю минуту, и ему удалось её урвать. Я была бы настоящим монстром, если бы злилась из-за этого.

Возможно, Пруденс и могла пожертвовать этой поездкой, но я точно не могла. Я отчаянно в ней нуждалась — мне нужно было напиться дешёвым вином и поплакать над счастливыми финалами, даже если в этом году я буду в домике совсем одна.

Итак, летом моего тридцать второго года, без денег и без перспектив, имея слишком много сгенерированных нейросетями работ, ожидающих моей проверки для базового курса английского в колледже, я в одиночестве отправилась в шестнадцатичасовое автомобильное путешествие.

Мне нужно было затеряться в книге.

Больше, чем в чём-либо другом.

Кроме того, наступила десятая годовщина публикации «Нарциссовых грёз» Рэйчел Флауэрс, и это было событие, которое мне хотелось отпраздновать. Писательница скончалась несколько лет назад, а её книги сплотили наш книжный клуб.

И, думаю, в глубине души я просто хотела сбежать — несмотря ни на что.

Во время шестнадцатичасовой поездки я слушала «Нарциссовые грёзы». Диктор аудиокниги находился как раз на середине моей любимой сцены. Я выудила чёрствую картофелину фри из пакета с фастфудом на соседнем сиденье и прибавила громкость.

— Джуни перешла по шаткому мосту к водопаду, вглядываясь в пышную зелень в поисках хоть каких-то следов Уилла, но чувствовала, как с каждым ударом её сердце начинает понемногу разбиваться. Его здесь не было.

— Просто подожди, — сказала я ей. — Знаешь, любовь не приходит ни поздно, ни рано, — затем я нахмурилась, глядя на свою недоеденную картофелину, и бросила её обратно в пакет. Меня уже тошнило от фастфуда и туалетов на заправках. Почти двадцать четыре часа в таком режиме могли довести кого угодно.

Мой блевотно-зелёный хэтчбек, любовно прозванный Горошинкой, начал издавать какой-то высокий скулящий звук ещё где-то в Ди-Си, но я предпочла это проигнорировать. В конце концов, Горошинка была моделью «Ford Pinto» 1979 года, которая славилась своей склонностью к взрывающимся бензобакам. Так что я просто делала ставку на то, что она предпочтёт уйти эффектно, а не из-за неисправной прокладки или утечки масла.

Наверное, мне следовало развернуться, потому что я не могла представить ничего хуже, чем застрять в безымянном городишке, но, чёрт возьми, я была преподавателем английского на полставки, которая сама заполняла налоговые декларации и умела менять шины.

Меня ничто не остановит. Ну, или почти ничто.

Жирная капля дождя шлёпнулась на лобовое стекло. Затем ещё одна, в то время как в аудиокниге Джуни набралась смелости и ушла от водопада, поддавшись ужасному кошмару, которого она всё это время боялась, — что Уилл не любит её. По крайней мере, не так, как она его.

Я знала эти слова как Священное Писание. Я могла цитировать их наизусть, столько раз я их читала.

Всего через несколько абзацев Уилл прибежит по тропинке к водопаду, запыхавшийся и измученный. Он заключит её в объятия и предложит вместе отремонтировать «Нарциссовую гостиницу» — сделать её своим домом. Их счастливым финалом.

Я знала, что она ответит, но моё сердце всё равно тревожно трепетало.

Я знала, что её голос будет нежным, и он будет уверенным, когда она возьмёт его за руки и крепко их сожмёт под сверкающими брызгами водопада. И в этом моменте будет волшебство. То самое сжимающее сердце, связывающее язык, заставляющее затаить дыхание и держать в напряжении волшебство Кихотик-Фоллс. Волшебство настоящей любви.

Каково это — любить кого-то так сильно, что всё внутри болит?

Мне казалось, что когда-то я это знала.

Если бы жизнь была похожа на сборник рассказов, я была бы ведущим специалистом по этому материалу. Большую часть года я преподавала английский в местном университете. Я вдохновенно рассуждала о величайших романтиках в истории. Я подолгу рассказывала о преданности Мэри Шелли своему мужу и о беспорядочных связях… лорда Байрона. Я раздавала письма, написанные Китсом, и призывала студентов смотреть на мир сквозь розовые очки.

Я оценивала работы по «Вампиру» и лорду Байрону, и я учила тому, что Мэри Шелли хранила сердце Перси, превратившееся в камень, в ящике своего стола, потому что это было самым близким к романтике проявлением, на которое только способна реальная жизнь.

Мне не нужна была любовь. Мне не нужно было в неё влюбляться. Мне вообще не нужно было её искать. Только не снова. Больше никогда.

Потому что историй о любви было вполне достаточно, они были безопасны и никогда меня не подведут.

Дождь полил сильнее, и мои руки стали влажными от нервов. Я ненавидела водить машину в дождь. Пру всегда садилась за руль, куда бы мы ни отправлялись. Я вытерла руки о джинсовые шорты, бормоча про себя, что мне следовало выделить на дорогу ещё один день и забронировать отель на ночь. Возможно, я всё ещё могла бы это сделать, потому что я совершенно не понимала, где, чёрт возьми, нахожусь.

Дерьмо.

Я оставила попытки наладить «Гугл Карты» и снова устремила взгляд на дорогу.

Каким-то образом ливень комично усилился до такой степени, что я оказалась едущей сквозь сплошную стену воды. Кажется, я проехала мимо знака с названием города, но не смогла разобрать, что там написано. Дождь барабанил по крыше машины так громко, что я больше не слышала аудиокнигу.

— Уилл прижался… поцелуй… прошептал… «Это звучит… лю… сон… навсегда?»

— Блин, это моё любимое место, — пробормотала я, прибавляя громкость, но она и так уже была на максимуме.

Затем — казалось, что дорога впереди куда-то сворачивает. Слава богу, может быть, я смогу найти хоть какую-то цивилизацию и переждать бурю.

Включив поворотник, я свернула на съезд. Впереди виднелся старый крытый мост, похожий на амбар, пересекающий небольшую речушку, которая вышла из берегов и пенилась белой водой. Я сбавила скорость, чтобы медленно перебраться через него. Я была уверена, что в лучах солнца эта поездка была бы великолепной, но прямо сейчас у меня было чувство, что в любой момент я могу уйти в аквапланирование прямо в дикую глушь и никогда больше не вернуться. Дорога за мостом огибала крутую насыпь с соснами и спускалась вниз между высокими елями, густыми и зеленеющими от лета. Я уж подумала, что совершила ошибку, потому что дороге, казалось, не будет конца, пока сквозь пелену серого дождя не показалась высокая башня с часами, а вместе с ней проступили мягкие очертания зданий, фонарных столбов и машин — небольшой городок.

Стремительно темнело. Я ткнула пальцем в телефон в последний раз, чтобы посмотреть, смогу ли обновить карту — в городе ведь должна быть сотовая связь, верно? — но, должно быть, я нажала слишком сильно, потому что мой телефон сорвался с магнитного держателя и упал на пол, вырвав за собой кассетный адаптер.

Почти сразу же тихие размышления Джуни о садах за каменной оградой и настоящей любви сменились оглушительной поп-песней, такой громкой, что я аж подпрыгнула на сиденье.

— «Come On Eileen», — запела песня из восьмидесятых.

В свете фар мелькнуло какое-то размытое пятно. Я заметила его краем глаза за мгновение до того, как снова подняла взгляд на дорогу –

Мужчина. Прямо там стоял мужчина –

— Дерьмо! — я выкрутила руль влево. Шины Горошинки взвизгнули. Мою машину занесло на парковочное место, и колёса с силой ударились о бордюр. Машина издала глухой стук (на самом деле катастрофический глухой стук) и резко и окончательно остановилась. Вместе с ней умерла и поп-песня.