ГЛАВА 44

Рамзи

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Из всех битв, которые нам доводится вести, скорбь — единственная, в которой нельзя победить. Здесь нет ни побед, ни поражений. Скорбь свивает гнездо прямо у тебя в костях, и ты проносишь ее через всю жизнь.

Прошло уже три месяца с тех пор, как мы потеряли Генри и Сэм. Мне казалось, что после смерти отца, Венлы и Хиллы я уже исчерпал свой лимит скорби, но это было наивным и глупым заблуждением. Утраты и трагедии не предотвращают новые утраты и трагедии, а горе всегда идет по пятам, словно тень, от которой невозможно избавиться.

За это время случилось немало хорошего, за что стоит быть благодарным. У меня осталась моя команда, у меня есть Марен и мой корабль. После битвы в заливе Бандерас «Ночной ветер» взял курс на юг, к Акапулько, но из-за уничтожения целой эскадры британский флот назначил за наши головы огромную награду. Строго говоря, мы ведь почти не приложили руку к гибели тех судов — лишь сделали несколько пушечных залпов, покрошили такелаж да перебили часть команды. Сами же корабли мы не топили.

Как бы то ни было, поскольку наш просвещенный мир не верит в кракенов, считая морских чудищ байками пьяных матросов, власти с легкостью пришли к выводу, будто это мы каким-то непостижимым образом стерли с лица земли целую армаду. Должен признаться: хотя это и означало объявленную за нас награду, мне даже польстило, что наша и без того зловещая репутация стала еще мощнее.

Правда, это значило, что нам нужно залечь на дно. Мы обошли стороной Акапулько и отвели судно к Панаме — городу, где после того, как в прошлом столетии Генри Морган сжег старые кварталы дотла, пиратов не любят, а потому относятся к нам с трепетным уважением. С тех пор мы обосновались здесь: команда вовсю разминает ноги на суше, арендуя поместья и снимая виллы, проматывая сокровища, пробуя местную еду и потягивая местное вино.

Но при всей своей кажущейся безмятежности эта передышка от морской жизни принесла немало испытаний. Мне ужасно не хватает Генри, и не проходит ни дня, чтобы я не думал о нем. Иногда я заглядываю в будущее и представляю, каким бы он вырос, и меня просто выворачивает от мысли, что он так никогда и не станет взрослым — точно так же, как болит сердце при воспоминании о Хилле. Но со временем наряду с болью приходит медленное и неуклонное принятие. Марен проявила удивительное терпение в те моменты, когда мне хотелось уединиться, чтобы предаться мрачным мыслям и выпить, когда я срывался на ней или вел себя так, будто потерял рассудок. Она оставалась рядом со мной — незыблемая, утешающая опора.

Сэм мне тоже невероятно не хватает — ее добродушного нрава, дерзости, остроумия и редкого умения вовремя ставить меня на место. Она была мне больше чем невесткой; она была мне настоящей сестрой, и ее отсутствие зияет в нашей жизни огромной брешью. Но больше всего мне жаль Тейна и Лукаса. Они обожали ее, и она была тем самым клеем, который скреплял их семью.

И все же, несмотря на все трудности, брат с племянником держатся друг за друга изо всех сил. Больше всего я переживаю за Лукаса — потерять мать и лучшего друга за столь короткий срок, — и я безмерно благодарен Марен, которая старается быть рядом с ним, когда он готов принять эту помощь.

Мой брат — крепкий орешек. Он пристрастился к выпивке, как и все мы, когда здесь наступают трудные времена. В конце концов, это пиратская жизнь. Но завтра мы поднимаем паруса, направляясь обратно на север, в Акапулько, где мы надеемся захватить галеон, прежде чем отправиться в путь через Тихий океан обратно в Манилу, и я решил заглянуть к Тейну в местную таверну, пока он окончательно не потерял над собой контроль.

Таверна находится в двух шагах от пляжа, куда мы намеренно вытащили корабль, водрузив чудовище на песок, чтобы нанятые нами местные жители могли заняться ремонтом корпуса, соскоблить ракушки и наложить побольше смолы для гидроизоляции. Это также часть постоялого двора, где мы с Марен снимаем верхний этаж, в то время как у Тейна и остальных комнаты внизу.

Я нахожу Тейна сидящим за столиком на улице, пьющим ром и смотрящим куда-то в ночное небо, пока волны мягко плещутся о берег.

— Брат, — говорю я, садясь напротив него.

Он лишь отрывисто хмыкает в ответ и залпом осушает свой стакан.

— Послушай-ка, — обращаюсь я к нему. — Я знаю, какой тяжелый след оставили в твоей душе эти последние месяцы, и ты заслуживаешь любой передышки, любого способа отвлечься от тех карт, что сдала нам жизнь. Но завтра мы снимаемся с якоря и держим курс на Акапулько, а после этого кто знает, когда мы снова ступим на землю. Может пройти не один месяц.

— К чему ты клонишь? — грубо бросает он.

— К тому, что мы — семья. Мы — Братство. И когда мы соберемся на том корабле, на «Ночном ветре», мы должны действовать как единое целое. Ты же знаешь, я закрывал глаза на привычки Безумного Глаза выпить лишнего или на перепады настроения Лотара, но ради всех нас — ведь ты квартермейстер, человек, в чьих руках сосредоточена реальная власть, — ты должен быть на высоте.

Он издевательски фыркает и осыпает меня пронзительным взглядом. Его янтарные глаза налились кровью.

— На высоте? У меня больше нет никакой высоты, Рамзи.

— Есть. И ты прекрасно это знаешь, потому что держишься ради своего сына. Ради Лукаса. Он потерял не меньше тебя, а может, и больше, и он совсем юн. Он еще мальчишка, Тейн, пусть и повзрослевший не по годам, повидавший такое — о боже всемогущий, да еще какое! — но он все равно ребенок. И ему нужен отец — точно так же, как команде нужен квартермейстер. И как бы ты ни старался, совмещать эти роли с таким количеством рома в крови не получится.

Тейн смотрит на меня с болью, его брови хмуро сдвигаются.

— Ты думаешь, твои слова излечат мою скорбь? Хочешь меня починить? Тебе не по себе от того, что я чувствую?

Я протягиваю руку и крепко сжимаю его ладонь.

— Ничто ее не излечит, — прямо отвечаю я. — Никакие слова. Даже время. Я здесь лишь для того, чтобы напомнить: у тебя по-прежнему есть обязанности, которые важнее твоего горя.

Он ничего не отвечает какое-то время, переводя внимание обратно на «Ночной ветер» и крабов, снующих неподалеку, чьи панцири мерцают в лунном свете. Затем он кивает. — Да. Лукас.

Я мысленно вздыхаю с облегчением. Тейну не свойственно терять контроль на столь долгое время. Он всегда умел держать свои чувства в узде.

Над нами повисает тишина. В джунглях стрекочут сверчки.

— Я знаю, что Сэм изначально хотела тебя, брат, — произносит он тихим, едва слышным голосом.

Я хмурюсь.

— Прости?

— Ты прекрасно расслышал, — продолжает он. — Я знаю, что она хотела тебя.

— Мы постоянно шутили об этом, — напоминаю я ему. — Это было забавно.

— Мне никогда не было забавно, — говорит он. — Тот факт, что я был лишь вторым выбором. Я всегда на вторых ролях по сравнению с тобой, капитан.

Я удивленно отшатываюсь от него, потому что между нами никогда такого не было.

— На вторых ролях? О чем ты черт побери говоришь? Ты что, совсем идиот? Похоже, так и есть. Ты был любимым ребенком. Старшим. Маменькиным любимчиком. И папиным тоже. Это ты должен был вести «Ночной ветер» с самого начала, а не я.

— Потому что я не хотел эту работу, — отвечает он. — У тебя всегда лучше получалось быть капитаном. Ты умеешь объединять людей.

— А ты заставляешь этих людей слушать тебя. Тебя уважают куда сильнее, чем меня.

Он пожимает плечами.

— Я лишь к тому, что Сэм хотела тебя. Она довольствовалась мной. И боюсь, в конце концов я так и не смог дать ей то, чего она хотела. — Он устремляет на меня страстный взгляд. — Я любил ее, правда любил, но так и не смог дать ей ту любовь, в которой она нуждалась, ту любовь, которую она изначально хотела получить от тебя.

Я сглатываю, жалея, что сам не остановился у таверной девки, чтобы пропустить стаканчик. Как же хочется подобрать правильные слова.

— Вы были отличной парой, — говорю я ему. — Вы дополняли друг друга. И независимо от того, что ты думаешь о ее или своих чувствах, в конце концов это уже не имеет значения, потому что есть Лукас. Потому что у вас родился сын, которого ты очень любишь. Сын, которому отец нужен как никогда.

Он крутит в руках стакан и смотрит на меня задумчивым и на удивление трезвым взглядом.

— А ты собираешься стать отцом?

Этот вопрос застает меня врасплох.

— В смысле, снова, — добавляет Тейн.

— Никакого «снова» не будет, — резко отвечаю я. Затем расслабляю плечи. — То есть, хотя Хиллы больше нет, я никогда не перестану быть ее отцом. Смерть этого не меняет. Она всегда будет моей дочерью.

Он кидает взгляд на меня и терпеливо ждет продолжения.

Я вздыхаю.

— Но я понимаю, о чем ты — насчет Марен.

— Да.

— Если честно, мы с Марен еще не обсуждали это. Конечно, я думал о том, каково это могло бы быть. Наполовину сирена, наполовину член Братства? Ребенок был бы сущим чудовищем, но, разумеется, нашим чудовищем.

Тейн едва заметно улыбается.

— Разве все дети в какой-то момент не чудовища?

Я смеюсь.

— Это точно, бывают и такие. Но знаешь, я не считаю это главным для наших отношений. Я верю, что у Марен прекрасный материнский инстинкт, однако материнство не стоит у нее на первом месте. Возможно, со временем.

— Возможно, со временем.

— Хотя должен признаться: судя по тому количеству семени, что я изливаю в нее изо дня в день, я порядком удивлен, что она еще не забеременела.

Тейн издает стон и поднимается на ноги, опираясь на стол для равновесия, а на его лице появляется выражение брезгливости.

— Ладно, думаю, пора спать. Больше не желаю слышать ни слова о твоем семени.

Я смеюсь и смотрю, как он шатаясь удаляется.

— Ты уверен? У меня есть бесчисленное множество пикантных историй, которыми я могу тебя потчевать!

Он пренебрежительно машет рукой и исчезает за углом.

Я смотрю ему вслед, как он направляется вверх по лестнице в сам постоялый двор, а не в таверну, и расслабляюсь, довольный тем, что, возможно, мне удалось вернуть его к здравому смыслу. Затем я откидываюсь на спинку стула, вдыхая пьянящий аромат франжипана в воздухе и наблюдая за луной на воде и силуэтом «Ночного ветра», застывшего у кромки прибоя. Я знаю, что она так же стремится вернуться в море и продолжить путь, как и я.

Я сижу так какое-то время, жалея, что у меня нет сигары, пока не слышу стук каблуков по булыжникам за своей спиной.

— Могу я составить вам компанию, капитан?

Я поворачиваюсь и улыбаюсь Марен, которая подходит к моему столу. Ее иссиня-черные волосы высоко подобраны на макушке — скорее из-за удушливой жары и влажности, чем из соображений моды, — а платье гораздо наряднее того, что она носит на корабле. Его насыщенный бирюзовый цвет и пурпурная шелковая нить на груди и животе напоминают мне о ее сиренском хвосте, и, наверное, именно поэтому она его выбрала.

Мое сердце бьется быстрее крыльев колибри — это ощущение возникает каждый раз, когда она рядом, — и я отодвигаю для нее стул, жестом приглашая присесть.

— Принцесса, — приветствую я ее.

Она награждает меня легкой укоризненной улыбкой. Это прозвище ей больше не по душе, но когда она выглядит так, я просто не могу называть ее иначе.

— Я заметила, у вас с Тейном был вид человека, ведущего душевный разговор, — комментирует она.

— Ага, — говорю я. — Как ты знаешь, у меня были поводы для беспокойства.

— И?

— Думаю, мне удалось до него достучаться. Просто пришлось напомнить, что, хотя утопать в скорби — это нормально и даже полезно, у него все еще есть мальчик, о котором нужно заботиться.

— Хорошо, — произносит она, окинув взглядом корабль. — Не сомневаюсь, что Тейн примет твои слова близко к сердцу. Он хороший человек и хороший отец.

Услышав ее слова на эту тему, я прокашливаюсь.

— Ты не думала о том, чтобы пожениться?

Она вздрагивает, а затем медленно поворачивает голову ко мне с недоверчивым выражением лица.

— Ты что, делаешь мне предложение?

— Нет.

Ее нос морщится от возмущения.

— Мне не нравится твоя игра, капитан Баттиста.

— Но если однажды я все-таки сделаю предложение, — продолжаю я, подаваясь к ней через стол. — Как думаешь, ты ответишь согласием?

Она приподнимает бровь, одаривая меня спокойным, проницательным взглядом.

— Не знаю, Рамзи. Полагаю, мне придется над этим подумать.

— Хм-м-м, — выдаю я. — Все еще ждешь, что какой-нибудь еще более высокий и богатый пират снесет тебе голову с плеч?

— Сомневаюсь, что такой мужчина существует, — говорит она. — Я жду кольцо.

— Я добывал тебе кольцо, принцесса, — отвечаю я. — Просто нужно дождаться подходящего корабля для грабежа.

— Это эвфемизм?

— Марен, кажется, я уже исследовал каждую щелочку твоего тела. Нет, настоящее сокровище я узнаю, когда увижу.

Она смеется в ответ.

— Логично, что мое обручальное кольцо будет чем-то украденным.

Я ухмыляюсь ей.

— Ничего не могу поделать со своей природой.

— И кто же ты у нас? — кокетливо спрашивает она, а ее ярко-голубые глаза загораются дерзким блеском.

— Член Братства, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Пират, — добавляю я, обходя ее стул и останавливаясь прямо перед ней. — Твой любовник.

Я опускаюсь на колени и начинаю вести руками вверх по ее икрам. — Твой поклонник, — продолжаю я.

Она ахает и оглядывается на таверну: внутри все еще горит свет и продолжают пить посетители.

— Кто-нибудь может увидеть.

— Пусть смотрят, — хрипло бросаю я, чувствуя, как от одной этой мысли мой член болезненно твердеет. — Весь мир должен знать, как страстно я заставляю тебя кончать.

Затем я задираю ее платье и нижние юбки и утыкаюсь лицом между ее ног.

Она громко вскрикивает, пытаясь заглушить звук кашлем, а я яростно нападаю на нее: мои пальцы с силой сжимают ее бедра, разводя их в стороны, а рот с жадностью впивается в ее лоно.

— О боги, — тихо стонет она, подавая бедрами навстречу моему лицу.

— Ну что за голодный маленький монстр, а? — рычу я ей в самую гущу, а мой язык быстрыми, жесткими движениями скользит вверх и вниз, от набухшего бугорка прямо в ее влажную глубину. Я ем ее так, будто умираю от голода, и правда в том, что я всегда жажду ее. Она никогда не покидает моих мыслей, и ее неустанно желают и мое сердце, и мой член.

— Рамзи, — задыхаясь, произносит она. — О, я сейчас кончу.

Я ухмыляюсь прямо в нее, стараясь работать еще усерднее: в дело идут пальцы, глубоко входя в нее, пока язык и губы втягивают ее клитор мне в рот, и вот она срывается за грань. Ее тело вздрагивает и трепещет, бедра сжимают мое лицо по бокам, и если кто-нибудь сейчас смотрит на нас, то видит даму из высшего общества, ведущую себя так, будто ее одержим сам дьявол.

Но нет, это не дьявол.

Это всего лишь я.

Капитан Рамзи по прозвищу Кости Баттиста.