ГЛАВА 22

Рамзи

Я смотрю на ее прекрасное лицо, совершенно ошеломленный.

— В смысле — я убил твою сестру? — спрашиваю я, перебирая в уме всех, кого прикончил за прошедшие годы. Их так много, что я даже не знаю, с чего начать, но специфика нашего ремесла обычно сводится к торговым судам и военным морякам на борту «Ночного ветра», а вовсе не к женщинам.

Она исподлобья сверкает на меня взглядом, натягивая рубашку обратно на тело.

— Та русалка.

— Та русалка была твоей сестрой? — я моргаю. Она что, шутит?

Затем она убирает волосы с плеч, собирая их в узел за спиной, и поворачивает голову, открывая шею. Она указывает на три бледные полоски, которые я заметил на ее коже совсем недавно.

— Шрамы? — спрашиваю я. — И что с ними?

Она одаривает меня многозначительным взглядом, словно я сам должен во всем разобраться. Я вспоминаю жабры на шее русалки и…

— Ты русалка, — медленно произношу я.

— Сирена, — поправляет она, высоко подняв подбородок.

Я качаю головой. Хотя теперь всё сходится, в это всё равно трудно поверить.

— Но у тебя нет рыбьего хвоста. Я бы заметил, я ведь только что был между твоих ног.

Она отводит взгляд, устремляя его на горизонт.

— Это долгая история.

— Что ж, к твоему счастью, времени у нас вагон.

— Нет, — возражает она. — Ты сам говорил, что нужно строить планы.

— У меня есть время на тебя, милая, — говорю я ей. — У меня есть время на это.

В конце концов, она русалка. Она вообще понимает, насколько она ценна?

«Подумай, что можно сделать с ее кровью», — нашёптывает дьявол у меня на плече.

Я стараюсь об этом не думать.

— Рассказывай свою историю, Марен, — подбадриваю ее я, пока мой разум окончательно не уплыл не туда и я не сделал то, чего делать не следовало.

Она тяжело вздыхает и на мгновение закрывает глаза.

— Когда мне было шестнадцать… — начинает она и умолкает. Я молчу, давая ей время собраться с мыслями. — Я ушла из дома. Из Королевства Лимонос. Мне надоело, что меня не замечают и недооценивают. По правде говоря, я просто чувствовала себя брошенной. Оглядываясь назад, я понимаю, что всё было не так, но я была молодой, и во мне бурлили такие огромные чувства, с которыми я не знала, что делать, как дать им выход. Моя мама исчезла, когда я была маленькой, а с отцом или сестрами я ничем не могла поделиться. Я решила, что лучший способ справиться со всем этим — уйти из дома и начать всё сначала где-нибудь в другом месте, где меня оценят по достоинству, где люди увидят меня настоящую. Не просто сирену, а то, что у меня внутри. — Она прижимает руку к груди.

Затем она глубоко вдыхает, продолжая всматриваться в морские волны, словно они помогают ей вспомнить.

— Я проплыла долгий путь, и единственным моим защитником была акула по имени Нилл. — Мой взгляд падает на ожерелье из акульих зубов, которое я заметил на ней ранее. — И однажды я вынырнула на поверхность и оказалась в бухте чужой земли. На берегу стоял незнакомый мужчина, и в тот момент мной овладело нечто странное. Непреодолимое желание сделать его своим. Он был мне нужен, мне хотелось иметь что-то свое, и это безумие захлестнуло меня настолько, что я поплыла к глубоким морским каньонам и призвала морскую ведьму, чтобы она ответила мне.

— Эдония, — шепчу я, и до меня наконец доходит вся суть.

Марен кивает, закусывая нижнюю губу.

— Да. Это была Эдония. Нас учили и бояться морских ведьм, и почитать их, и я знала, что она может исполнить мое желание. Я хотела оказаться на суше, стать человеком и заставить того мужчину, принца, влюбиться в меня. Я хотела жизни, которая казалась недостижимой в Лимоносе.

Мои глаза расширяются. Так вот как она познакомилась с этим жалким принцем.

— Она выполнила мое желание, но не раньше, чем я заплатила цену. Она вырезала мне язык, потому что верила, будто он пригодится для ее книги магии.

Мое сердце замирает. Не только потому, что эта ведьма отрезала ей язык — чувственный акт насилия даже по моим меркам, — а потому, что это было сделано для ее книги. Для моей книги, той самой, что Венла написала для меня, той, которую Эдония украла сразу после того, как убила мою дочь.

— Она также сказала мне, что я больше никогда не смогу вернуться в море и обречена навсегда остаться человеком, — продолжает Марен. — И всё это звучало для меня так сладко, потому что она меня обманула. Она утверждала, что на суше женщин почитают, что вся власть принадлежит нам, что я никогда не окажусь под каблуком у мужчины. Она солгала мне, и именно эта ложь запечатала сделку, ведь я жаждала только этого. Я понятия не имела, что на берегу меня ждет то, что станет моим адом на следующие десять лет.

Она откашливается, ее глаза наливаются слезами, и она продолжает:

— Ходжес, слуга Эрика, нашел меня… обнаженную, без языка, неспособную говорить и едва способную стоять на ногах. Он привел меня к Эрику, и принц влюбился в меня. Или, вернее, воспылал страстью. Конечно же. Ведь я была немой, красивой и слабой. Ему нравилось всё это, но он никогда не любил меня. Впрочем, тебе об этом рассказывать не нужно.

— Значит, именно так ты и стала принцессой, — задумчиво произношу я.

— Я была принцессой и в Лимоносе, — вскидывает подбородок она, защищаясь. — Мой отец был королем. Но я променяла ту корону на другую, на которую не имела никакого права, в мире, которому не принадлежала.

Мне следовало догадаться. В осанке Марен и в том, как она держится, есть что-то выдающееся, выдающее королевское прошлое, даже когда наружу прорывается ее чудовищная сущность.

— И как же тебе удалось вернуть язык? Я-то на собственном опыте знаю, что он у тебя есть — судя по тому, как ты целуешься.

Она пожала плечами, одарив меня мимолетной робкой улыбкой.

— Он отрос заново. Ты же знаешь: если нашему хвосту случается попасться на зубы любопытной акуле или мы теряем его в битве с соседним королевством, он отрастает снова. То же самое произошло и с моим языком. Но во всем остальном не было никаких шансов, что кто-то поверит в мою истинную природу. По сути, от нее не осталось и следа, кроме линий на шее. Я не чувствовала возвращения к своей прежней сути сирены — или кем бы я теперь ни была — до тех пор, пока не увидела Ашеру на «Ночном ветре».

Она смотрит на свои руки — ногти на них снова стали обычными.

— Эрик никогда не знал правды обо мне, Дафна тоже. Все они верили моей истории о том, что меня якобы похитили из далеких земель пираты.

— Пираты? — хмыкаю я. — Какая честь.

— Что ж, вообще-то ты меня и похитил, капитан Баттиста, — напоминает она. Ее взгляд темнеет. — И если я не ошибаюсь, я всё еще остаюсь твоей пленницей.

Я сглатываю.

— Верно. Остаешься.

— Ты ведь мог просто… отпустить меня, — говорит она, и в ее тоне проскальзывает легкая мольба, а глаза становятся мягче. — Ты мог бы найти способ вернуться на «Ночной ветер» и просто бросить меня здесь.

— На острове Нериссы? Едва ли.

— Тогда ты мог бы ответить меня в ближайший безопасный порт, и я наконец обрела бы свободу.

— Ты свободна, моя дорогая. Но ты также принадлежишь мне.

— Это не свобода.

— Если я тебе нужен — свободна.

— Но ты мне не нужен! — выпаливает она.

Мне доводилось сталкиваться с отказами, но этот впервые ранит по-настоящему — словно нож между ребрами, точно в самое уязвимое место.

— Хочешь ты того или нет, я заявил на тебя права, — жестко бросаю я.

— И что это вообще значит? Ну, выжег ты мое имя на моей коже. Это же не магия. — Ее глаза медленно расширяются. — Или магия?

— Кто-то скажет, что да, — осторожно отвечаю я. — Как бы то ни было, мое имя на тебе означает, что ты принадлежишь мне. И дело не только в духовной, душевной или интимной связи. Это способ уберечь тебя от остальных. Это кодекс Братства.

— Ты хочешь сказать, что не клейми ты меня черепом со своими инициалами, меня бы передавали по кругу и насиловали все члены твоей команды? Ты так ими гордишься, а меж тем они кучка безумцев и насильников.

Я качаю головой, понимая, почему она заблуждается.

— Кто-то из них безумец, а кто-то, возможно, был насильником. Я не слежу за ними круглые сутки и не сужу за то, что они творили до того, как вступить в мою команду. Но есть и другие способы причинить тебе вред, милая, и не все они связаны с сексом. На карту поставлены вещи куда более опасные.

— Например?

— Природа выживания.

Она в отчаянии взмахивает руками.

— Ты и твое бесконечное оправдание выживанием! Что за черт побери это вообще значит?

— Это значит, что если бы я тебя не защитил, команда попыталась бы тебя сожрать.

Я оставляю эту правду висеть в воздухе, пока брови Марен хмурятся.

— Сожрать? — повторяет она. — П-почему?

— А почему ты съела сердце своего мужа?

Ее хмурый взгляд становится еще глубже.

— Потому что я… потому что это была месть. Я хотела отомстить за то, как он обращается со мной все эти годы. Хотела показать ему, кто я на самом деле.

— Ты могла просто вырвать его сердце. Не обязательно было его есть.

Она с тревожным трудом сглатывает, на долю секунды на ее лице проступает тень стыда, прежде чем оно вновь становится холодным.

— Я съела его, потому что такова наша природа. Мы — свирепые звери, ты сам так сказал. Мы едим человеческие сердца не только потому, что они вкусные — поверь, это было лучшее из всего, что я пробовала, — но и потому, что это заложено в нашей натуре. Это питает нас куда сильнее, чем печень или почки мужчин, или мозги и сердце любой рыбы.

Она произносит всё это с вызовом, словно подначивая меня испытать к ней отвращение.

Разумеется, я не испытываю ни малейшего отвращения. Я называю ее сородичей свирепыми зверями лишь потому, что так оно и есть, и в моих глазах это высочайший комплимент, который только можно сделать женщине.

— А что, если я скажу тебе, что я и мое Братство — такие же? — решаюсь на признание я. — Что, если твоя кровь дает нам то же самое?

— Кровь? — ощетинивается она. — Ты имеешь в виду кровь русалок? Да, я знаю, она дает вам магию.

— Нет, милая. Я имею в виду кровь любого живого существа. Желательно человеческую.

— Что, как у миног? — спрашивает она, проводя аналогию с нашими подводными собратьями.

Я тихо улыбаюсь.

— У миног. Летучих мышей. Комаров. В каждой деревне, в любом уголке мира есть байки о таких созданиях, как мы, — существах, которым необходима кровь, чтобы выжить, — точно так же, как у них есть легенды о таких, как ты. Вся штука в том, что мир, не желающий верить в сверхъестественное и магию, с легкостью отмахивается от нас обоих, и тем не менее мы существуем. Мы существуем вовсю.

— И как вас называют?

— Вы, в смысле люди? — уточняю я, ценя то, что она отделяет себя от них. — По-всякому, в зависимости от того, откуда ты родом. В здешних краях нас называют мандруго. Дома мы звались дерг-дулай. Но сами себя мы именуем Братством Крови.

— Но я же видела, как ты ешь обычную еду.

— Мы можем есть еду, — отвечаю я. — Некоторые даже любят это дело. И ром с вином, разумеется, без этого никуда. Просто еда нам не нужна для выживания. Хотя, полагаю, это не совсем так, раз мы в принципе не можем умереть.

— Вы не можете умереть? — Она смотрит на меня с ужасом.

Я облизываю губы. Мне, конечно, совсем не улыбается рассказывать ей, как меня прикончить, но и врать не хочется. Не после того, как она была со мной так откровенна.

— Как ты уже успела заметить, дышать нам особо не нужно. Без крови мы ослабнем, и для нашего тела это станет чистейшей пыткой, но от жажды мы не умрем. Единственный способ покончить с нами — это снести нам голову или вырвать сердце, сжечь дотла или разнести в клочья. Во всех остальных случаях, — я щелкаю языком о зубы и ухмыляюсь ей, — мы бессмертны.

Ее брови взлетают вверх, глаза распахиваются синими лунами.

— Хочешь сказать, ты будешь жить вечно?

Я пожал плечом.

— Так говорят.

Ее губы беззвучно формируют следующий вопрос, прежде чем она произносит его вслух.

— Сколько тебе лет? Когда ты родился?

— Не в этом веке. — Я выдерживаю паузу. — И не в предыдущем тоже.

— Значит, ты родился в шестнадцатом веке?

— Чуть успел запрыгнуть в уходящий поезд. 1596 год, — отвечаю я.

Она присвистывает.

— Достойно уважения, капитан Баттиста. Мы, сирены, живем около трехсот лет.

— А тебе сколько?

— Двадцать шесть.

— Пожалуй, маловата для меня.

Она неуверенно улыбается, но улыбка быстро увядает, и ее пальцы касаются ожерелья.

— Твоя дочь. Разве она не была… одной из вас?

Я знал, что этот вопрос прозвучит.

— Да. Была. Пока хотя бы один из родителей принадлежит к нашему роду, ребенок тоже становится частью Братства. Но загвоздка в том, как именно мы ими становимся. Девочки обращаются в двадцать один год. Мальчики — в тридцать пять. После этого мы становимся бессмертными и застываем во времени. Но до этого возраста мы люди и, трагично то, что можем погибать точно так же, как они.

— То есть все на корабле — такие же существа, как ты? Эти парни?

— Все юнги — да, но они уязвимы. Мы даже не разрешаем юнге Джону или Барту сражаться, пока им не исполнится тридцать пять. Рисковать их жизнями без лишней нужды не стоит. Им, конечно, очень хочется, и навыки у них имеются, но я считаю это излишним.

— И Седж…

— Я же говорил тебе раньше: Седж — человек. Я не шутил. И раз уж он человек, то падет жертвой проклятия Нериссы. Именно поэтому нам нужно вернуться на их корабль и спасти его. А затем мы захватим судно и погонимся за «Ночным ветром».

— Вы никогда не догоните «Ночной ветер», ты сам об этом говорил.

— О, — отвечаю я, сгибая пальцы и совершая ими круговые движения в воздухе. — Но магия, которую даровала мне Венла, привязана вовсе не к «Ночному ветру». Она привязана ко мне. Ею управляю я. Сейчас они могут находиться под контролем Нериссы, но я способен наполнить ветром паруса абсолютно любого корабля.

Она сглатывает, ее горло вздрагивает, и она опускает взгляд на траву.

— Ты, должно быть, очень сильно ее любил.

Ее слова застают меня врасплох.

— Мою жену? Конечно любил.

— Похоже, превзойти ее будет непросто. Хотя, полагаю, у тебя впереди целая вечность, чтобы найти кого-то еще.

— Если честно, я и не искал, — медленно признаюсь я, гадая, не кроется ли в словах Марен какой-то скрытый подтекст. — Прошло тридцать лет, с тех пор как она погибли, время от времени у меня бывали женщины и мужчины, но никого другого, с кем я мог бы разделить свое сердце, я так и не встретил. И да, прежде чем ты начнешь сомневаться: сердце у меня есть.

Она переводит взгляд на меня.

— Думаешь, ты когда-нибудь кого-нибудь найдешь?

— Не уверен, — задумчиво тяну я. — Трудно отыскать ту, которая меня не ненавидит.

Это вызывает у нее улыбку, сменяющуюся тихим смешком, и на мгновение мне хочется подползти к ней, притянуть к себе, поцеловать эти мягкие губы и сказать, что, возможно, однажды, в другом мире, в другом столетии, она научится любить меня вместо того, чтобы ненавидеть.

Но потом я вспоминаю, кто она такая и что мне еще предстоит сделать, и понимаю, что в конечном итоге лишь заставлю ее возненавидеть меня еще сильнее. Наша судьба уготована монстрам.

Она улавливает смену моих мыслей — ее улыбка меркнет, а осанка становится жесткой. Мое сверхъестественное обоняние всегда невероятно остро, порой даже чересчур, из-за чего на моем корабле всегда царит идеальная чистота; сейчас я отчетливо улавливаю тот специфический металлический привкус, который приобретает кровь, когда жертва чудит присутствие хищника.

— Я могу помочь тебе вернуть Седжа на «Ночной ветер», — тихо говорит она. — Если ты пообещаешь отпустить меня после этого.

Я качаю головой, одаривая ее грустной улыбкой.

— Прости, милая. Но я не могу тебя отпустить.

— Ты заявил на меня права перед своей командой, сам говорил, что они меня не тронут. Сказал, что я в безопасности.

— Да. В безопасности от них. Но ты в опасности от меня.

Ее рука начинает подрагивать, она отпускает ожерелье и лихорадочно обшаривает взглядом заросли джунглей за моей спиной в поисках пути к отступлению.

— Почему?

— Ты сама знаешь почему, Марен. Твоя кровь. Твоя кровь сирены. Без нее я не смогу одолеть Эдонию. Ты, моя дорогая, — ответ на все мои молитвы. Ты — ключ к моей мести.

— Вот значит как? — спрашивает она, ее подбородок подрагивает, а черты лица каменеют. — Ты укладываешь меня в постель, используешь, чтобы сцеживать мою кровь, а потом убиваешь?

— Я обещаю, что не убью тебя, — говорю я. — Я буду держать тебя в живых. Я обязан сохранить тебе жизнь.

— Жизнь там, в трюме, где ты держал остальных? Где я буду гнить, пока ты пьешь мою кровь и в конце концов закончу так же, как моя сестра? Чтобы я умоляла тебя покончить со мной? — Ее голос срывается, поднимаясь всё выше.

— Всё вовсе не обязательно должно быть так, — уверяю я, хотя прекрасно понимаю, что она мне не верит. — Ты можешь вернуться в мою клетку. Пить из тебя буду только я, я никому больше не позволю, я…

Я едва успеваю заметить ее движение. В следующий миг она бросается на меня, выставив вперед когти, нацеленные прямо мне в сердце.

Зря я всё-таки рассказал ей, как меня можно убить.

Я успеваю поднять руку и отбить удар, хотя ее когти рассекают кожу и мясо на моем предплечье до самой кости.

— Блять! — реву я, кровь ручьями хлещет из раны, а она уже вскакивает на ноги и бросается бежать вглубь джунглей. Прижимая к себе изувеченную руку и пытаясь остановить кровотечение, хотя знаю, что это бесполезно, я с трудом поднимаюсь на ноги. К завтрашнему дню моя рука полностью заживет и я буду в полном порядке, но до тех пор эта травма доставит мне чертову массу хлопот.

Из глубины моей груди вырывается низкий, утробный рык.

И я пускаюсь в погоню.