Я каждый день вношу в блог на компьютере записи и отсылаю их, сообщаю центру управления, что происходит, чтобы не возникло недоразумений. Хочу, чтобы там знали, что я здесь теперь один – или на самом деле мы с Эмми, – чтобы они собрались нас спасти – два тела, а не одно, – и рассказываю им о предупреждении, о числах, потому что вдруг они найдут способ мне ответить. Они, пожалуй, могли бы. Или: они столько раз нам говорили, что двигаться можно и быстрее, только не так долго. Может, они с этим справились. Может, за последние недели случился прорыв, и сейчас к нам с ревом несется корабль, он встанет с нами борт к борту и откроет люки, я выплыву в них и спасусь. Я и это записываю в блог, и все остальное, даже сны и что вижу снаружи, чтобы подсказать им, где нахожусь. Я пишу им, и кликаю «отправить», и больше не перечитываю, потому что мне не выдержать этой мысли. Одно дело – смотреть видео с другими, на секунду видеть их глазами. А своими глазами я бы этого полета не вынес, не думаю.

Мне недостает силы тяжести. Столько дней в пустоте, столько дней плавания в корабле, плавающем в пространстве, как матрешка в матрешке, и вот я решил, что хочу снова ощутить пол под ногами. Нам с самого старта не полагалось включать гравитационное поле: я знаю только, что пьезоэлектричество оно выжигает, как ничто другое.

«Немыслимый расход энергии на его поддержание». Не помню, кто из команды мне это сказал. Я щелкаю тумблером, и вот стены начинают гудеть, и все вибрирует, чуть заметно трясется, как стиральная машина, и я подтягиваюсь в сидячее положение, чтобы не сбило на пол, когда включится, и слышу звук, словно сломался сучок. Что-то сломалось у меня в бедре. Немыслимая боль. Она впивается в бок, и я валюсь на пол, вторая нога подгибается под моим весом, выворачивается за спину. Укол в этой ноге можно и не заметить – другая уже кровоточит, залила кровью верх штанины, стекает под меня лужицей. И среди всего этого снова звучат гудки, а я валяюсь на полу и экрана не вижу. Прежде всего нога. В аптечном шкафу есть бинты. Я их видел, и болеутоляющие, и, возможно, что-то еще, что тоже понадобится. Я пытаюсь закатать штанину, но что-то мешает, что-то твердое и острое торчит наружу, и мне думается: это, должно быть, кость. Ножницы. Надо разрезать штанину. Я подтягиваюсь по полу к столу, на ногу стараюсь не смотреть и стараюсь ее не волочить – и тем более ни за что не зацепиться, осколок кости торчит наружу, как жало крючка из рыбьей губы, – и втаскиваю себя на кресло. Шкаф над этим столом, мне удается его открыть, подтянувшись всего на высоту сиденья. Теперь ножницы, руки дрожат, не справляются с тканью, рвут, порют как могут, и мне наконец видна рана. Розовое – это кровь, желтая – моя кожа, все вместе как коралл. И на вид пористое, как коралл – в мелких дырочках, а из них выплывают пузырьки. Это моя кожа, сдвинутая наружу и вверх, и сквозь кожу на дюйм торчит сучок – чистый и деликатный, как моя операция над штаниной.

В аптечке большой выбор бинтов: эластичных, клейких пластырей; и самоочищающийся шприц-дозатор с дозами анальгетика, и еще один с чем-то анестезирующим, и еще с антисептиком. Еще должно быть полно пузырьков с болеутоляющими, но поднос почти пуст, грустят пустые ячейки, осталась одна бутылочка. Я гадаю, кто из команды их извел: нас предупреждали, что от них может развиться привыкание, что головные боли и тошнота пройдут сами, а болеутоляющие только на крайний случай. Есть и металлическая шина. Я достаю шприцы, и шину, и бинты и тащусь обратно к скамейке, за бедро подтягиваю ногу, распластываю – насколько мне это удается, на скамье. Компьютер все гудит. Пошел он на хер.

Я основанием ладони прижимаю колено, чтобы приостановить кровь, и обматываю его бинтом, вытаскивая из-под витков руку. Кровь уже темнеет, начинает сворачиваться. Не знаю, труднее ли крови в космосе делать свое дело? А кости здесь так же срастаются? Строго говоря, это поверхностное ранение. Два шприца антисептика, два анестезирующего и анальгетик, когда понадобится. Я очищаю кожу вокруг разрыва, стираю кровь, потом одну руку кладу себе на икру, другую на головку кости – основанием ладони. Собираюсь с духом, отсчитываю до трех, делаю вдох и давлю. Кость – как видно, здоровое бедро – сдвигается, отходит вниз, и я едва ли не с удовольствием слышу щелчок, когда она становится на место – так щелкает, закрываясь, автомобильная дверца. Ничего такого я не чувствую. Ввожу себе еще антисептика, протираю рану, перевязываю, потом накладываю шину на всю ногу спереди и загибаю захваты вокруг икры. Она напрягается, так что я ощущаю давление на кость, и тут начинает возвращаться боль – и одновременно шина решает, что обеспечила подходящий уровень давления на мышцы, и с шипением закрепляется. Боль на максимуме, и я ввожу себе анальгетик, вкалываю в шею. От боли, или от анальгетика, или еще от чего я теряю сознание.

Мне снится космос – во всяком случае, я думаю, что это сон, – или просто ничто.

Меня будят все те же гудки. Нога раздулась, но боль чуть ослабела. Я ввожу в припухлую кожу рядом с повязкой еще анестезирующего, позволяю себе куда меньшую, чем вчера, дозу анальгетика и подтягиваюсь к краю скамьи. До панели управления отсюда метров пять, может, чуть больше. При невесомости на два толчка. А сейчас? Я спускаю на пол здоровую ногу. Она протестует, но совсем чуть-чуть – ее я, думается, только слегка подвернул, это не смертельно. (Ха, мне ли беспокоиться о смерти! Здесь!) Затем я поднимаю себя на ноги, а потом хватаюсь за переборку и ползу по ней, хватаюсь за внутреннюю стену, и подтягиваюсь к креслам в кабинном отделении, и усаживаюсь в пилотское кресло. До сих пор я его обходил. Не знаю почему, я всегда занимаю место Квинна.

Компьютер говорит мне: ТРЕВОГА и что заряд батарей упал до 10 %. Должно быть, из-за гравитационного поля. Не думал, что оно берет столько энергии. Я умудрился лишить себя недели жизни, и все, чтобы поломать себе ногу. Пошло оно. Я снова включаю двигатели. И всплываю в воздух, пока проценты заряда батарей скрываются в уголке, где горит значок перезарядки, а на середину экрана снова выдвигаются 9 %. 9 % горючего, и жизнеобеспечение падает, приближаясь к тем же девяти. Вся моя жизнь в одном знаке.

Я сплю, но как засыпал, не помню. Помню, как ложился в койку, как ремни слегка давили мне на бока, а нога свисала. При отсутствии силы тяжести так чудесно – нога свободно парит, сама тянется за мной, как хвост за котом. Помню, я удивлялся, почему не могу заснуть, злился на шум двигателей и свет от мониторов, помню, думал о Елене, а потом компьютер прогудел 8 %, и я решил проснуться. Даже усталости я больше не чувствую.

Включаю видео с Вандой, она на нем протирает переднюю консоль.

«Это самая интересная работа, – говорит она. – Здесь-то все и происходит». Она выглядит грустной, словно ей здесь не нравится.

«С протиркой этой штуки нужна осторожность?» – спрашиваю видео-я. Она качает головой и таинственно склоняется к камере.

«Нет, – говорит она. – Все это только для виду, один дым и зеркала».

Когда компьютер выщелкивает мне метку 7%, я сижу у резервного терминала, читая о системе двигателей. Схема показывает последовательность входа в компьютер и пароли для разгона двигателей, для вывода их на максимальную мощность. По-видимому, мы используем почти всю мощность корабля. Пьезоэлектрические батареи почти не зарядились, явно не настолько, чтобы уже стоило их использовать. Я не хочу ждать, больше не хочу. Я с этим покончу. Это система самоуничтожения – такие показывали в самых лучших старых фильмах, – их устанавливают, чтобы американские технологии не попали в руки врага. Не знаю, зачем она здесь, вижу только, что есть. Называется как-то иначе: помечена как «Помощь при крушении», на случай если мы слишком быстро приблизимся к Земле и придется бросить корабль, чтобы стазис-капсулы плыли к Земле сами по себе, на своих встроенных парашютах. Корпус при этом рассыпается на части, как лего, оставляя все остальное падать как придется. Все разлетается. Выглядит подходяще. Команда разгоняет двигатели – всего на несколько секунд – за пределы естественной мощности, чтобы их закоротить, а потом корабль раскрывается, и вот вам люди. Энергии, если верить компьютеру, на это как раз хватит. Только-только.

В руководстве сказано, что в экстремальной ситуации мне следует сбросить весь лишний груз. Я, надежно изолировав главный корпус от кормы, открываю наружный кормовой люк, и запасы продовольствия, наружные скафандры, кислородные баллоны вытягивает наружу. Гораздо быстрее, чем мне представлялось, я и моргнуть не успел. Закрыв люк, я читаю следующий пункт. Прежде всего удостовериться, что остальная команда надежно защищена стазисом. (Ха! Эмми глядит на меня сквозь стекло, целая и невредимая, надежно укутанная.) Далее – приготовить стазис-койку для себя и ввести следующие инструкции.

Я набираю на компьютере сложный ряд чисел. Удостовериться, что все закреплено – люки, двери, стазис-койки, – и нажать клавишу «Ввод». Внимание! С нажатием клавиши начнется отсчет, а с его окончанием двигатели выйдут на Максимальную Мощность. Отсчет продлится тридцать секунд. Я напоследок осматриваю корабль. Для меня здесь ничего нет. Я снова подтягиваюсь в кресло Арлена, глазею на видовой экран. Так все мирно – сколько видит глаз, одна чернота. Я пристегиваюсь и откидываюсь в кресле, чтобы снова включить поле тяготения. Раз уж взялся, я хочу это прочувствовать: не плавать в безвоздушном пространстве. Мне хочется перегрузки. Хочу узнать, как она ощущается. Хочу увидеть и не хочу оставлять резерв батарей, чтобы валяться с переломанными костями и оторваными конечностями – лежать, ожидая смерти, пока не задохнусь без воздуха. Кажется, я проговорил все это вслух, в пустоту. Я думаю.

Сила тяжести наваливается разом, боль от навалившегося веса пробирается в сломанную ногу. Я нажимаю «Ввод», запускаю отсчет. 30, 29, 28. Вся моя жизнь в последние недели подчинялась числам. 27, 26. Я много лет о них не вспоминал, жил словами. 25, 24, 23. А они вдруг оказались важней всего на свете. Отсчет, проценты, сроки – все важно. 20, 19. И сообщение, число на экране. 18, 17, 16. Я умру, так и не узнав, что оно значит. 15, 14. Оно останется для меня неуловимым макгаффином[2]. 13, 12, 11. И погаснет вместе со всем остальным, 10, а я пойду дальше, если есть куда идти, 9, и никто не узнает, что я не узнал, что это было, 8, просто очередной трофей и, 7, памятный сувенир на чьей-то, 6, полке, и я надеюсь, она, 5, будет по мне скучать, как мне, 4, хотелось бы. Боже, Елена, 3, мне без тебя, 2, так плохо, 1, до боли.

Не могу шевельнуться. Почти ничего не вижу. Как под водой, и я ловлю воздух ртом, но чувствую, как он выворачивается, уходит, не дается мне. Различаю очертания цифр на экране, но это неважно, уже неважно. Всё. Я уставился в окно перед собой, на расходящиеся по пластику трещины (кто-то во мне хотел бы знать, почему они его не испытали) и в космос – вдалеке вдруг что-то есть, чернее космоса, не понимаю, как это. Оно спокойнее всего, что мне видно, – никаких звезд, только пространство чистой, абсолютной ночи, такой черной, что выглядит плотной, будто протяни руку – нащупаешь. Я не свожу с него глаз, пока пластик перед моим носом ломается, как моя нога, и окно вываливается почти целиком. Все звуки глохнут, я чувствую, как натягиваются крепления, прижимающие меня к креслу, как они дергаются. Когда мы оказываемся в черноте пространства, я освобождаюсь и вдруг слышу эту черноту, она здесь, в вакууме, каким-то образом обрела голос, ревет гнусавым задыхающимся ревом, как вихрь, как смерч, но меня выкручивает из корабля и из себя, и здесь, снаружи, в неизведанных людьми глубинах космоса, чудится, что кто-то меня подхватывает, говорит, что все будет хорошо, а я втягиваю последний глоток воздуха, последнего оставшегося в корабле воздуха, и глотаю его, и купаюсь в нем, понимая, что это предсмертный глоток, и жалею об этом, потому что вдруг я поторопился сдаться и Елена не будет мной гордиться, раз я вот так сдался, она ведь всегда называла меня сильным, и я вижу черноту хуже космоса, хуже всего, совершенно черную, и она глотает меня целиком.