(1) Когда Претекстат завершил на этом [свою] речь, все, обратив к нему лица, выдали оцепенением [свое] восхищение. Затем стали хвалить: один – [его] память, другой – ученость, все [вместе] – набожность, утверждая, что он является единственным, знающим скрытую природу богов, что он один только и может постигнуть божественное благодаря уму и высказать благодаря дарованию [оратора]. (2) Между тем Евангел говорит: «Право, я удивляюсь, что можно было постичь действие стольких божеств. А когда бывает беседа о божественном, [вы] стремитесь [к тому], чтобы по каждому отдельно [божеству] призывать в свидетели нашего Мантуанца, [а не] к тому, чтобы [она] происходила, как думается, с обсуждением [его высказываний]. (3) Неужели бы я поверил, что он, хотя [и] сказал “Либер с Церерой благой”⁴⁹⁰ вместо “Солнце и Луна”, поместил это не из-за подражания другому поэту, слыша, что так говорят, [но] почему [так] говорят, не сведущий? (4) Пожалуй, как греки превозносят все свое до бесконечности, мы тоже хотим, чтобы философствовали даже наши поэты, хотя сам Туллий, который не меньше преподавал науку философствования, чем [науку] речи, сколько раз рассуждает или о природе богов, или о судьбе, или о прорицании, [столько раз] умаляет [ту] славу, которую он приобрел благодаря красноречию, вследствие неискусного изложения вопросов».

(5) Тогда [высказался] Симмах: «О Цицероне, Евангел, который [сейчас] не подлежит осуждению, мы потом подумаем⁴⁹¹. Теперь [же], потому что у нас хлопоты с Мароном, ответь-ка, я прошу, считаешь ли ты труды этого поэта пригодными только для наставления детей или признаешь, что в них присутствует [и нечто] другое, более глубокое? Ибо мне кажется, что ты до сих пор так произносишь Вергилиевы стихи, как мы, будучи мальчиками, распевали их, когда [нам] читали наставники».

(6) «Напротив, – [ответил Евангел], – так как мы, Симмах, будучи мальчиками, восхищались [им] без рассуждения, да и видеть [его] недостатки [нам] было недоступно и из-за наставников, и из-за возраста. Однако кто вообще будет бесстыдно их отрицать, когда он сам [в них] сознавался. Ведь он, умирая, завещал свое творение огню⁴⁹². Что [же] заботило [его], кроме предотвращения урона своей славы в [глазах] потомства? И заслуженно. (7) Ибо он стыдился будущих суждений о себе, в случае если бы прочитали просьбу богини⁴⁹³, вымаливающей для сына оружие у мужа, которому она была женой, но узнала, что она не от него прижила дитя, или [в случае] если бы обнаружилось много иного очень постыдного или в словах, то греческих, то варварских, или в самом построении сочинения».

(8) И, так как все ужаснулись [слов] говорящего, Симмах присовокупил: «Такова вот, Евангел, слава Марона, что ее не увеличивают ничьи похвалы [и] не умаляет ничье порицание. Впрочем, то, что ты бранишь, может защитить кто угодно из плебейской когорты грамматиков, [и] пусть не ищут в таких оправданиях [поэта] несправедливости в отношении нашего Сервия, который, по моему мнению, превосходит ученостью прежних наставников. Но я спрашиваю, [не] кажется ли, что хотя тебе и не понравилось мастерство стиха у такого [большого] поэта, но понравилась [его] ораторская жилка, которая в нем же весьма сильна?»

(9) Сперва Евангел встретил эти слова смехом. Затем обронил: «О Геркулес! Остается наконец объявить Вергилия [еще] и оратором. И [это] неудивительно, так как ваша угодливость привела его и к философам».

(10) «Если ты держишься того мнения, – сказал Симмах, – будто Марон не мыслит ни в чем, кроме поэтического мастерства, – [и], хотя ты отказал ему же даже в этом звании – [все же] послушай, что он сам повествует о разнообразной учености своего произведения. Ведь письмо самого Марона, в котором он обращается к Августу, начинается так: (11) “Право, я получаю от тебя многочисленные записки”, — и ниже [продолжается]: “Если бы, клянусь Геркулесом, у меня было ныне [что-нибудь], достойное твоего слуха, [то] я охотно послал бы [тебе кое-что] именно из моего ‘Энея’. Однако [это] такая незавершенная вещь, что мне кажется, будто я приступил к такому труду чуть ли не по недостатку ума, так как ради этого труда я отдаюсь также другим и притом гораздо более превосходным занятиям”⁴⁹⁴. (12) И эти слова Вергилия подтверждает богатство содержания [его труда], которое упускают почти все малообразованные словесники, так как грамматику не позволяется знать ничего сверх истолкования слов. Таким образом, эти [вот] милые люди установили для себя некоторые пределы и как бы какие-то рубежи и заклятия [для] знания, за которые если бы кто-нибудь осмелился выйти, [то] следовало бы считать, что он заглянул в храм богини, которой устрашаются мужчины. (13) Однако мы, кому простодушная Минерва не к лицу, не допустили бы, чтобы были скрыты сокровенные глубины внушающего благоговение сочинения, но, [напротив], позволили бы открыть для посещения [его] покои, отыскав благодаря попечению учителей доступ к скрытым смыслам [произведения]. (14) И, чтобы не казалось, что я один хочу все [это] охватить, я обещаю показать самые сильные риторические находки или представления в Вергилиевом труде, но [и] у Евсевия, красноречивейшего из ораторов, я не отнимаю суждения об ораторском искусстве Марона⁴⁹⁵, которое он очень хорошо сможет исследовать благодаря учености и опыту обучения. Всех остальных, кто [здесь] присутствует, я настоятельно просил бы как бы в складчину принести [все то], что каждый из вас особенно отметил для себя относительно дарования Марона».

(15) Эти слова удивительным образом вызвали оживление у всех присутствующих, и никто, проникаясь желанием послушать других, не подумал, что и его [самого] вправе попросить о том же самом одолжении. Итак, воодушевленные взаимным поощрением, они легко и охотно согласились [высказаться], и все, смотря на Претекстата, просили, чтобы он первым объявил свое мнение, в то время как прочие вознамерились следовать [в речах] порядку, в котором [им] случилось сидеть [за столом]⁴⁹⁶.

(16) И [тогда] Веттий [начал]: «Так вот, среди всего, из чего вырастает слава Марона, я, усердный читатель, восхищаюсь тем, что он, словно преподававший понтификальное право, ученейшим образом сохранил его во многих и различных частях своего труда, и я предсказываю, [даже] если бы беседа не дошла до такого [важного] рассуждения: быть [тому], чтобы нашего Вергилия признали верховным жрецом»⁴⁹⁷.

(17) После него Флавиан говорит: «У нашего Поэта⁴⁹⁸ я нахожу такое знание авгурального права, что его возвысило одно только это свидетельство, [даже] если бы оставили [в стороне его] ученость в других науках». (18) Затем высказался Евстафий: «Больше всего я похвалил бы [то], сколько [много] он, лукавый, как бы занимаясь другим [делом], перевел из греков то посредством искусного притворства, то посредством явного подражания⁴⁹⁹, если бы меня не охватило очень большое восхищение от астрологии и всей философии⁵⁰⁰, которую он, расчетливый и рассудительный, никоим образом [за это] не порицаемый, рассыпал по своему произведению».

(19) Сидящий по другую сторону Претекстата Фурий Альбин и [сидящий] возле него Цецина Альбин, оба хвалили у Вергилия страсть к старине, один, [Фурий Альбин], в стихах⁵⁰¹, [другой], Цецина, в [обычных] словах (in verbis)⁵⁰². (20) Авиен [же] изрек: «Я не позволю себе осмелиться провозгласить какое-нибудь одно из Вергилиевых достоинств, но я более удачно выскажусь, выслушав [все], что вы ни скажете, если что-нибудь из этого мне или покажется примечательным, или уже показалось [таковым]. Совсем недавно вы упомянули, что следует потребовать от нашего Сервия, чтобы он, безусловно величайший из всех словесников, сделал известным [все], что ни покажется [нам] темным»⁵⁰³. (21) Когда это было сказано и понравилось всем собравшимся, Претекстат сказал, так как увидел обращенные к нему лица всех [присутствующих]: «Потому что философия является даром богов и наукой наук, надо уважить [ее правом] вступительного слова⁵⁰⁴, в связи с чем Евстафий мог бы припомнить, что ему [всегда] уступали первое место при обсуждении, когда шло изложение всякого разного. За ним последуешь ты, мой [дорогой] Флавиан, чтобы я и отдохнул, слушая вас, и после некоторого молчания восстановил силы, чтобы говорить».

(22) Между тем раб – управитель прислуги, забота которого или возжигать [огонь у] пенатов, или складывать припасы и управлять исполнителями домашних дел, напоминает господину, что челядь [уже], по обычаю, отобедала в честь ежегодного торжества. (23) Ведь в этот праздник благочестивые дома прежде [всего] почитают слуг, наставив кушанья словно по потребности господина, и только затем обновляется убранство стола для отцов семейств. Итак, проскальзывает [в комнату] начальник прислуги, чтобы [объявить] о времени обеда и позвать господ. (24) Тогда Претекстат [и говорит]: «В таком случае [нам] следует отложить [обсуждение] нашего Вергилия до лучшей части дня, чтобы отвести для рассмотрения [его] поэмы по порядку раннее утро. Ныне [же] час нам напоминает, чтобы этот стол удостоился вашей чести. Но Евстафий и вслед за ним Никомах пусть помнят, что за ними сохраняется в завтрашнем обсуждении обязанность вступительного слова».

(25) И [тотчас] Флавиан [сказал]: «По принятому уже правилу я встречаю вас, чтобы на следующий день мои пенаты хвалились, что они счастливы принимать такое общество». Так как все были с этим согласны, [то] в великолепном расположении духа пошли на обед, [притом что] каждый припоминал и обдумывал разное из того, о чем они общались между собой⁵⁰⁵.