(I)⁶⁸ Несмотря на [то что] это, при благосклонном одобрении, понравилось Претекстату и остальным, Евангел воскликнул: «Ничто так недостойно терпеть, как [то], что греческая болтовня пленяет наш слух, и мы вынуждены соглашаться с гладкими выражениями, захваченные плавностью речи, которая, чтобы добиться доверия, действует на слушателей тиранически. (2) И, так как мы не считаем [себя] равными [Дисарию] в этих лабиринтах речи, давай, Веттий, уговорим Евстафия сообщить нам противоположные допущения в споре, которые могут быть высказаны в защиту разнообразной пищи, чтобы враждебная речь подчинилась его оружию, и грек перехватил бы у грека эти рукоплескания, словно бы ворон ворону глаз выклевал». (3) А Симмах [говорит]: «Очень [уж] язвительно потребовал ты, Евангел, увлекательного дела. Ведь [мы], со своей стороны, [должны, конечно], дерзать, [чтобы] дело, которое принесло бы полезное развлечение, было раскрыто так обстоятельно и изящно; но мы не должны добиваться этого, как бы подсиживая даровитых [людей] и испытывая ненависть к славным сочинениям. (4) Не отрицаю, что и я тоже мог бы спеть нечто наподобие палинодии (palinodiam). Есть ведь риторическая игра, где общие положения толкуются в ту или другую сторону путем чередования [речей] отыскивающих [доводы]. Но, так как о греческих изобретениях, [которые] однажды перешли от греков к другим [народам], лучше повествуют [они сами], мы все просим тебя, Евстафий, чтобы, столкнув мысли и доводы Дисария с противоположными, ты восстановил в целостности утраченную красоту пиров».

(5) Тот, долго отклоняя от себя [это] поручение, когда [все же] уступил уговорам стольких убеждающих [его] знаменитостей, идти наперекор которым не следовало, сказал: «Я собираюсь объявить войну двум мне самым дружественным [особам] – Дисарию и воздержанности, но, так как вашей волей, словно постановлением претора, [мне] дарована свобода выбора, я объявлю [себя], потому что [это] необходимо, заступником обжорства. (6) Вначале ум нашего Дисария почти пленил нас примерами, больше замечательными, чем достоверными, как [это] будет показано. Ведь он утверждает, что домашние животные пользуются простой пищей, и потому здоровье у них нарушается труднее, чем у людей⁶⁹. Но я докажу, что и то и другое ложно. (7) Ибо и не простое у бессловесных животных питание, и не более далеки болезни от них, чем от нас. [Об этом] особенно свидетельствует разнотравье лугов, на которых пасутся [стада] и на которых находятся равномерно горькие и сладкие травы; одни, напитанные теплым соком, другие – холодным, [так] что никакая кухня не может приготовить столько [всего] разнообразного, сколько разнообразия в травах произвела природа. (8) Всем известен Эвполид, имевший [признание] среди сочинителей древней комедии. В пьесе, которая озаглавлена Αἶγες (Козы), он выводит коз, гордящихся изобилием их пищи:

Неужели это вам представляется простой пищей, когда перечисляется столько либо деревьев, либо кустарников, не менее различных соком, чем именем?

(10) [В том] же, что болезни охватывают людей не легче, чем домашних животных, меня поддерживает свидетель Гомер, который сообщает, что чума началась с домашних животных, когда болезнь, прежде чем она смогла проникнуть в людей, обрушилась на более легко охватываемый [ею] скот⁷¹. (11) Да и краткость жизни служит знаком [того], какая [большая] слабость [здоровья] у бессловесных животных. Притом как можно сравнивать годы [жизни] человека [с годами жизни] тех, знакомство с которыми бывает у нас [лишь] при [их] использовании? Если бы только ты не обратился к тому сказочному, что говорят о ворóнах и вóронах. Но мы видим, что они зарятся на всякую падаль и высматривают всяческие семена, отыскивают плоды деревьев. Так что прожорливость их [ничуть] не меньше [того], что слухи разносят о [их] долголетии.

(12) Второй [его] пример, если я хорошо помню, [тот], что врачи обыкновенно подают больным простую пищу, [а] не разнородную. Хотя вы даете ее, как я думаю, не как более легкую для разделения, но как менее желаемую, чтобы ослабить желание есть из-за неприязни к однообразному питанию, потому что вроде как из-за слабости [больному] не хватает природной силы для переваривания многого. Поэтому, если бы кто-нибудь из больных очень сильно просил даже [этой] самой простой [пищи], вы отбираете [ее] у [него], все еще желающего [есть]. Потому вам для [осуществления] такого замысла требуется [уже] не качество [пищи], а [ее] мера.

(13) [В том], что ты, [Дисарий], советуешь отвергнуть разнообразие в еде, как [и] в питье, заключается [какая-то] скрытая уловка, потому что [то и другое] прикрывается взаимным сходством. Но [ведь] одна сущность у питья [и] совсем другая – у пищи. Кто же когда-нибудь, съевши много, тронулся умом, что случается при выпивке? (14) Наполнивший пищей желудок или живот отягощается, налившийся вином делается подобным безумному, я думаю, потому, что густое вещество пищи, остающейся в одном месте, ожидает осуществления разделения, и лишь после него, измельченное, едва заметно спускается в части [тела]; питье, как сущность более легкая, вскоре устремляется вверх и поражает мозг, который размещен в верхушке [головы], вследствие рассеивания горячего испарения. (15) И потому избегают разных вин, чтобы то, что является быстродействующим на голову, не нанесло ущерба [этому] обиталищу рассудительности сколь внезапным, столь [и] разнородным жаром. [И в том], что нужно так же опасаться разнообразия пищи, не убеждает ни одно сравнение, ни одно рассуждение.

(16) В том же рассуждении, [Дисарий], в котором ты, благодаря прекрасной и разносторонней речи, растолковал порядок разделений [пищи], все то, что сказано о природе человеческого тела, нисколько и не мешает изложению вопроса, и красиво сказано, не отрицаю. С тем только я не согласен, будто различные соки, ты говоришь, возникшие от разнообразия пищи, несовместимы с телами, так как сами тела составлены из противоположных качеств. (17) Мы состоим из теплого и холодного, из сухого и влажного. Но простая пища выделяет из себя сок одного качества. Притом мы знаем, что подобное вскармливается подобным. [Тогда] скажи, прошу, чем питаются три других качества тела? (18) Но [тому], что отдельное [качество] захватывает для себя свое подобие, – свидетель Эмпедокл, который пишет⁷²:

(19) Впрочем, я часто слышу [и] тебя, [Дисарий], с восхищением передающего слова твоего Гиппократа: Eἰ ἓν ἦν ὁ ἄνθρωπος, οὐκ᾽ ἂν ἤλγεεν˙ ἀλγεῖ δέ, οὐκ ἄρα ἕν ἐστί⁷⁵ (Если бы человек был [нечто] одно, [то] он не болел бы; но он болеет, следовательно, он не является [чем-то] одним)⁷⁶. Итак, если человек – не одно, [то он и] не должен однообразно питаться.

(20) Ведь и бог, устроитель всего, пожелал, чтобы воздух, которым мы окружены и дышим, имел не простое качество, так что он или всегда холоден, или [всегда] нагрет, и не к постоянной сухости он его приговорил, потому что не мог питать одним качеством [воздуха] нас, составленных из четырех перемешанных [качеств]. Поэтому он сделал весну теплой и влажной; лето является сухим и теплым; осень – сухой и холодной; зима является влажной и равным образом холодной. (21) Так и начала, которые суть наши первоисточники, и сами из различного состоят и нас [из него] питают. Является ведь огонь теплым и сухим; воздух – влажным и теплым; вода, соответственно, – влажной, но холодной; земля – холодная и, равно, сухая. Почему тогда ты, [Дисарий], толкаешь нас к однообразной пище, хотя ни в нас, ни вокруг нас, ни в том, из чего мы состоим, нет единообразного?

(22) То же, что пища в желудке скисает или иногда пари́т, ты хочешь приписать [ее] разнообразию и, чтобы мы [этому] поверили, вещаешь, должно быть, что тот, кто пользуется разнообразной пищей, либо всегда это испытывает, либо тот, кто принимает простую пищу, никогда [этого] не испытывает. Если же и [тот], кто наслаждается богатым столом, не считает это недугом, и [тот], кто ограничивает себя однородной пищей, часто претерпевает [это же самое], чего ты не одобряешь, [то] почему ты приписываешь это [скисание и парéние пищи ее] разнообразию, а не исключительно перееданию? Ведь и прожорливый испытывает муку несварения от простой [пищи], и умеренный при разнообразной [пище] наслаждается благополучием [хорошего] пищеварения. (23) Но, ты скажешь, сама неумеренность рождается из разнообразия пищи, так как вкус возбуждает и подстрекает к принятию большего [количества пищи], чем необходимо. (24) Опять я возвращаюсь к тому, о чем я уже сказал, что несварение [желудка] происходит от [несоблюдения] меры [в еде, а] не от [ее] качества. Меру же [даже] и в отношении сицилийских или азийских кушаний соблюдает [тот], кто владеет собой, переходит [ее] не владеющий собой, если даже питается одними оливками или овощами. И тот богатый, если он придерживался умеренности, настолько полон здоровья, насколько нездоровым становится тот, для кого пища – одна соль, если бы он с жадностью набрасывался на это самое.

(25) Наконец, если разнообразие в том, что мы принимаем [внутрь], ты считаешь вредом, [то] почему лекарства [в виде] питья, которые вы вливаете в человеческие внутренности через рот, вы составляете, смешав столь противоположные и противодействующие [вещества]? (26) К соку мака вы примешиваете молочай, мандрагору и другие травы, вызывающие озноб, сочетаете [это] с перцем, но не отказываетесь и от причудливой [животной] плоти, вкладывая в бокал яички бобров⁷⁷ и ядовитые тела гадюк, к которым примешиваете [все], чем ни кормит Индия, что ни привозится из трав, которыми плодовит Крит. (27) Итак, хотя для охраны жизни лекарства делают то, что [и] пища, поскольку те ее возвращают, эта поддерживает, почему для них ты стараешься приготовить разнообразие, [а] ее приговариваешь к скудости однообразия?

(28) После всего [этого] ты, [Дисарий], набрасываешься на удовольствие со [всей] строгостью возвышенной речи, так как наслаждение всегда враждебно доблести и, презрев умеренность, впадает в излишество. Впрочем, чего достигает сам оставивший [себя] без еды и питья, кроме изнуряющего голода и жажды? [Он достигает того], что от того и другого получает удовольствие. Следовательно, наслаждение, скорее [всего], не по самому своему понятию является порочным, но в зависимости от способа осуществления становится либо нравственным, либо порицаемым. (29) Недостаточно, если удовольствие [только] оправдывают и совсем не хвалят. Ибо пища, которую вкушают с наслаждением и проглатывают с желанием, поглощается животом с великой жаждой. И пока [он] страстно наслаждается, быстро ее переваривает, чего таким же образом не случается с пищей, которую отправляют [в живот] без всякого желания. Зачем же ты клянешь разнообразие [пищи] словно путь к обжорству, хотя здоровье человека – [это] полниться желаниями, при участии которых он слабеет и приближается к гибели? (30) Ведь как кормчие пролетают по морю при попутном ветре, даже если бы он был слишком сильным, убавляя паруса до очень малого размера, и [таким образом] сдерживают [его] порыв, когда он очень сильный, но утихнувший [ветер вновь] подняться заставить не могут, так и желание, когда оно возбуждается и нарастает, сдерживается кормилом разума, [а] если оно однажды ослабевает, живое существо погибает⁷⁸.

(31) Итак, если мы живем благодаря пище, а пищу выбирает исключительно желание, то при мысли о разнообразии [пищи] нам нужно постараться, чтобы оно всегда возбуждалось, так как наготове разум, которым оно удерживается в границах умеренности. (32) Однако [вроде] бы вы упомянули, что я присутствую на приятном пиршестве, [а] не на тягостном; [да] и не настолько я допускаю разнообразие [пищи], чтобы одобрять роскошь, когда требуют летом снега, а зимой роз, и обходят все потаенные места лесов, и бороздят чужеземные моря, между тем стараются больше ради бахвальства, чем использования. Так вот [и] получается, что все же именно роскошь является нравственным недугом, тогда как соблюдаемая умеренность не подрывает здоровья вкушающих [разнообразную еду]».

(33) Любезно выслушав это, Дисарий говорит: «Ты, Евстафий, предан диалектике, я – врачеванию. [А тому], кто захочет выбрать, [чему] должно следовать, опыт посоветует применение и научит [тому], что более полезно здоровью».