(1)¹ Когда, после еды, уже [были] убраны первые блюда, и унесенное сменяют очень маленькие бокалы, Претекстат говорит: «Пища, когда ее принимают, обыкновенно делает [людей] молчаливыми, а питье – разговорчивыми². Но мы и среди питья молчим, словно такого рода пир обречен обходиться без серьезных и даже философских бесед».

(2) И [тогда] Симмах [спросил]: «Действительно ли ты, Веттий, считаешь так, что философии надлежит быть на пирах³, а не располагаться в своих святилищах как некой взыскательной и весьма почтенной матери семейства и не путаться с Либером, товарищи которому – буйства, так как ей самой свойственна такая скромность, что не допускает в храм ее отдохновения не только бесстыдства слов, но даже [бесстыдства] мыслей? (3) Пусть нас поучит хотя бы чужеземное наставление и воспитание, почерпнутое у парфян, которые обыкновенно приходят на пиры вместе с наложницами, [а] не с супругами, так как одних [считается приличным] и повсюду водить, и даже развлекаться [с ними], других [же] ради защиты [их] целомудрия подобает видеть только уединенными дома. (4) Неужели бы я посчитал, что философию нужно вести [туда], куда стыдилось заходить [даже] риторическое искусство и общедоступное знание? Ведь греческий вития Исократ, который первым заставил слова, [бывшие] прежде вольно [расположенными], течь по правилам⁴, отклонил просьбу, когда товарищи по пиру просили [его], чтобы он вынес на обозрение что-нибудь из родника своего красноречия. Он сказал: “Чего требует настоящее место и время, [в том] я не искусен; в чем [же] я искусен, [то] не подходит ни для настоящего места, ни для [теперешнего] времени”»⁵.

(5) К этим [словам] Евстафий [прибавил]: «Я одобряю твое высказывание, Симмах, в котором ты чтишь философию, которую считаешь величайшей [наукой], с таким благоговением, что думаешь, будто ей следует поклоняться только внутри ее святилища. Но если из-за этого она будет изгнана с пиров, [то] далеко отсюда уйдут и ее питомцы. Я говорю о порядочности и умеренности не менее чем о благочестии вместе с трезвостью. Ибо о какой из них я бы сказал, что она менее уважаема, [чем другие]? Таким образом, получается, что удаление с такого рода собраний хора этих матрон предоставило бы свободу на пирах одним [лишь] сожительницам, то есть порокам и грехам⁶.

(6) Но пусть не случится [и того], чтобы философия, которая в своих рассуждениях возвышенно вещает о застольных обычаях, сама убоялась пиров, как будто она не смогла бы на деле защитить то, о чем обыкновенно учит на словах, или не сумела соблюсти меру, границы которой она сама установила во всех делах человеческой жизни. Да ведь и не затем я приглашаю философию к столу, чтобы она сама себя умеряла, ибо ее наука – наставлять умеренности во всем.

(7) Итак, поскольку я располагаю как бы судейским решением в отношении тебя, [Симмах], и Веттия, именно я открываю двери столовых [комнат] для философии, но обещаю [при этом], что она будет среди [нас] такой, что не превзойдет меры в знакомом ей и ее спутникам управлении [пиром]».

(8) Тут Фурий сказал: «Так как наше поколение назвало тебя, Евстафий, единственным приверженцем философии, тебя просят, чтобы ты сам возвестил нам о правилах ведения [застолья], которые ты передаешь ей на пиру».

(9)⁷ И Евстафий [продолжил речь таким образом]: «Я думаю, что, во‑первых, она намерена вместе с ними определить задатки присутствующих сотрапезников, и если обнаружит в пирующем товариществе многих сведущих [в ней людей] или, по крайней мере, ее почитателей, [то] позволит вести беседу о себе, потому что как немногие согласные буквы, рассеянные среди многих гласных, легко поддаются [произношению], так и немногие неопытные [в философии люди], веселящиеся в товариществе опытных [в философии людей], либо говорят согласно [с ними], если могут, либо пленяются [ей], слыша о такого рода предметах⁸. (10) Если же многие [пирующие] чужды наставлениям этой науки, [то] она предпишет немногим мудрым, которые будут среди [них], скрыть ее, чтобы редкое благородство [этой науки] не оскорбляла весьма шумливая братия, но позволит, чтобы звучала дружеская болтовня ради большей части [присутствующих]. (11) И это – одна из доблестей философии, потому что философ временами не менее философствует в молчании, чем в разговоре, тогда как оратора хвалят не иначе как за говорливость. Следовательно, немногие ученые [люди], которые будут [на застолье], настолько вольются в сообщество необразованных товарищей при непотревоженном и покоящемся внутри них знании истины, что [у тех] исчезнет всякое подозрение о несоответствии [между ними].

(12) И неудивительно, если ученый [человек] сделает [то], что когда-то сделал Писистрат, правитель афинян⁹. Так как он не получил от своих сыновей одобрения, подавая надлежащий совет, то поэтому был в ссоре с детьми, но, когда узнал, что это стало причиной радости для соперников, ожидающих, что из-за этого раздора в доме правителя может произойти обновление [власти], сказал, созвав [всех] граждан, что он, конечно, рассердился на сыновей, не покоряющихся отцовской воле, но [что] потом ему [стало] очевидно то, что отцовскому добросердечию более соответствует, чтобы [он] сам согласился с мнением детей. Итак, пусть граждане знают, что потомство правителя единодушно с отцом. С помощью этой придумки он отнял надежду у покушающихся на покой правителя.

(13) Таким образом, во [всех] случаях жизни и особенно в пиршественном веселии нужно с совершенной безупречностью приводить к единому согласию все, что кажется несовместимым. Так, на пиршестве у Агафона¹⁰, потому что он пригласил Сократа, Федра, Павсания, Эрисимаха¹¹, так, на том обеде, который Каллий дал ученейшим мужам¹², – я говорю о Хармаде¹³, Антисфене и Гермогене¹⁴ и прочих им подобных – не слышалось ни одной речи, кроме философской¹⁵. (14) Однако же на обедах [у] Алкиноя¹⁶ и Дидоны¹⁷, располагающих почти исключительно к забавам, были поющие под кифару: на одном Иопад¹⁸, на другом – Фемий¹⁹; и плясуны-мужчины присутствовали [на пиру] у Алкиноя; и Битий у Дидоны, черпающий вино таким образом, что [непрестанно] отпивал его [из бокала] из-за чрезмерного перелива. [И], если бы кто-нибудь или среди феаков, или у пунийцев перемешал вырвавшиеся [у него] речи о мудрости с пиршественными рассказами, разве бы он и не нарушил прелесть, присущую тем собраниям, и [не] вызвал бы вполне справедливо смех по отношению к себе? Итак, первым ее наставлением будет оценка сотрапезников.

(15) Затем, когда она увидит, что ей открывается случай [высказаться], она не станет среди кубков говорить о самых своих глубинных тайнах и не станет поднимать запутанные и мучительные вопросы, но [поднимет вопросы] именно полезные и притом легкие. (16) Ведь как среди тех, у кого род занятий – плясать на общих обедах, если кто-нибудь задирает товарищей, чтобы более успешно упражняться в беге или в кулачном бою, [то] его изгонят как никчемного при одобрении [всего] товарищества, так [и] способным следует философствовать за столом [только тогда], когда возможно, чтобы [надлежащую] меру [частей содержимого] в кратере с влагой, рожденной для веселья, создавала примесь не только Нимф, но также и Муз. (17) Ведь если, как [это] необходимо признать, на всякой сходке следует или молчать, или говорить, [то] давайте зададимся вопросом, молчание ли или подходящий разговор был бы приличен на пирах. Ибо если среди еды всегда следует молчать так, как молча судят члены ареопага в аттических Афинах, [то и] не нужно больше спрашивать, должно или нет философствовать за обедом. Но если пиры не будут безмолвными, [то] зачем запрещать достойный разговор, когда беседа допустима, так как слова веселят пирующих больше, чем сладость вина?

(18) В самом деле, если бы ты глубже вник в сокровенную мудрость Гомера, [то тебе стало бы ясно, что] тем смягчающим средством, которое Елена смешала с вином²⁰:

была не трава, не сок из Индии, но подходящий рассказ, который склонил к веселью гостя, забывшего о печали. (19) Ибо она в присутствии сына повествовала о славных деяниях Улисса:

Следовательно, она взбодрила душу сына описанием отцовской славы и его отдельных отважных свершений и, таким образом, была убеждена, что к вину было примешано средство против печали.

(20)²³ Ты говоришь, зачем это философии? Напротив, нет ничего столь отвечающего мудрости, чем беседы [на пиршестве], учитывающие место и время, оценку персон, сделанную при обозрении [присутствующих]. (21) Ведь одних будут возбуждать приведенные примеры доблестей, других – [примеры] благодеяний, некоторых – умеренности, так что даже [те], кто поступал иначе, услышав о такого рода [примерах], часто исправляются. (22) А философия будет таким образом принуждать безрассудных, опутанных пороками, если и это позволяет течение беседы на пиршествах, каким образом Либер принуждает [таких] жезлом с острием, скрытым под обвивающем [его] плющом, потому что она не настолько считает [себя] цензором на пиршестве, чтобы открыто обличать пороки [присутствующих]. (23) Однако подвластные им будут сопротивляться, и такое будет возмущение [у] пирующих, что кажется, будто они приглашены по предписанию такого рода:

Или как Гомер короче и выразительнее сказал:

(24) Следовательно, если возник удобный случай для законного порицания, [то] философ выражает [его] так, чтобы оно было и скрытым, и успешно воздействовало. Что [же] удивительного [в том], если мудрец принудит безрассудных²⁷, как я сказал, – хотя иногда он порицает так, что порицаемый, [не подозревая этого], веселится – и покажет силу философии, не высказывающей ничего нескладного, не только в своих собеседованиях, но также и в расспросах? (25) Итак, пусть ее не чуждается ни одно достойное дело или служба, ни одна сходка. Она приноравливается [к ним] таким образом, что повсюду оказывается настолько необходимой, что ее отсутствие становится как бы непозволительным».