Солнце, символ бессмертия и воскресения в христианстве, буквально встречает и провожает читателей булгаковского романа. Это закатное солнце первой главы, ставшее свидетелем гибели Михаила Александровича Берлиоза, и робкое рассветное солнце эпилога, приносящее умиротворение Ивану Николаевичу Поныреву после тревожных снов, которые мучают его в полнолуние.
Своя «окантовка» небесными светилами прослеживается и в романе, написанном мастером. Действие начинается утром с допроса арестованного Иешуа под прицелом солнца, «неуклонно подымающегося вверх над конными статуями гипподрома» и раскаляющего воздух – и саму атмосферу – до невыносимости. А заканчивается на рассвете следующего дня после погребения Га-Ноцри, когда, оттесняя бледную луну, утреннее светило едва окрасило горизонт: «Так встретил рассвет пятнадцатого нисана пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат».
В Книге пророка Малахии (входящей в Ветхий Завет) с образом солнца как света истины связывается пришествие будущего Мессии: «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его…» (Малахия. 4:2). Один из любимых образов евангелиста Иоанна – свет, который выступает метафорой Иисуса: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (От Иоанна. 1:5). Учение Христа Иоанн называет светом истины, долженствующим – но бессильным – отвратить людей от тьмы невежества. «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (От Иоанна. 3:19). Такая трактовка, как и дихотомия света и тьмы, не чужда и Булгакову, который разрабатывал ее по-своему, переведя в символический пласт.
Солнце в разных вариациях упоминается в романе свыше 70 раз, наибольшая его концентрация приходится на «евангельские» главы, особенно на первую из четырех – «Понтий Пилат». Здесь слова «солнце», «солнцепек» и «солнечный луч» встречаются 17 раз.
В романе, где божественное и дьявольское сосуществуют в самом тесном контакте, а иногда и во взаимодействии, образ солнца тоже раздваивается, проявляясь в двух своих основных функциях, по сути, взаимоисключающих: дарить свет и тепло, рассеивая мрак и холод, и – выжигать все живое, мучить жаждой, убивать. Эти крайности сближают его, с одной стороны, с созидательным божественным началом, а с другой – с разрушительным дьявольским.
Доброе милосердное солнце на страницах романа – редкий гость. Оно благосклонно разве что к мастеру и Маргарите на заре их стремительного романа: «На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам». И затем ровно через год, таким же ясным майским днем, Маргарита Николаевна будет щуриться на ярком солнце, сидя на скамейке в Александровском саду и вспоминая своего возлюбленного.
Изредка солнце (исключительно весеннее) бывает добродушно и к обычным москвичам, весело играя на тротуаре или на полу. Но особенным теплом оно окутывает Ивана Бездомного, проходящего лечение в клинике профессора Стравинского. Его палату всегда заливает солнце, и даже если окна закрыты шторами, за ними угадывается солнечное тепло. Аналогия со светом истины, которая начала открываться Иванушке на Патриарших прудах, а затем в разговорах с мастером, рассеивая тяжелый душевный мрак, напрашивается сама собой.
Совсем иным оказывается свет истины – и жар солнца – для Понтия Пилата, которому мучительно тяжело им сопротивляться. Ершалаимское светило беспощадно ко всем, кто оказался втянут в судьбоносный конфликт,– и к жертвам, и к палачам, и к случайным зрителям. Но в центре внимания, конечно, негласный поединок Понтия Пилата с обстоятельствами, которые сильнее его, и – как развитие метафоры – с солнцем, не знающим снисхождения. Почти все разговоры во дворце Ирода проходят «на безжалостном ершалаимском солнцепеке», герои пытаются укрыться от «безжалостного зноя». «Раскаленный шар», словно неумолимый рок, нависает над городом. Кульминация наступает в сцене оглашения приговора: «Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг…» А когда он уже озвучил решение Малого Синедриона, «Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо». Не меньшим кошмаром оказывается для него и понимание совершенной – из трусости или из малодушия – ошибки, которое пульсирует в голове рефреном о непонятном «бессмертии» и от которого веет адским холодом: «Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке».
Солнце так же безжалостно и к троим осужденным на казнь, но им оно в определенном смысле даже играет на руку – довольно быстро лишая рассудка и приближая конец мучениям. Не выдерживает пытки зноем и страшным зрелищем единственный ученик Иешуа, Левий Матвей, уже на закате солнца проклинающий Господа и ожидающий за это немедленного наказания.
Особое место занимает в этой солнечной парадигме образ изломанного московского солнца, отраженного бесчисленными окнами, расколотого на тысячи ярких осколков. Это всегда связано с близостью нечистой силы, несет отпечаток дьявольского влияния, чреватого катастрофой. Эти мириады осколков видит в первый вечер на Патриарших прудах умирающий Берлиоз, остановив взгляд «на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее солнце». Метафорически – это искаженный свет истины, пренебрежительно отброшенной, растоптанной на пути к новой, утилитарной и довольно бесчеловечной правде.
Расколотое закатное светило провожает и дьявольских гостей в сцене прощания с Москвой: «…в окнах, повернутых на запад, в верхних этажах громад зажигалось изломанное ослепительное солнце. Глаз Воланда горел так же, как одно из таких окон, хотя Воланд был спиною к закату». Воланд всегда спиной к солнцу, к свету, его взгляд горит огнем совсем другой природы.