Савва Потапович Куролесов – эпизодический персонаж, появляющийся в 15-й главе «Сон Никанора Ивановича». В отличие от всех остальных действующих лиц трагикомического театрального представления, устроенного властью для изъятия валюты и драгоценностей у населения, Савва Куролесов не плод воображения управдома Босого, а популярный драматический артист, которого Босой знал по его выступлениям на радио. На неискушенного театрала Босого сценическая декламация Куролесова, пафосно читающего пьесу А. С. Пушкина «Скупой рыцарь», произвела очень сильное и неоднозначное впечатление, особенно когда артист «стал обращаться к кому-то, кого на сцене не было, и за этого отсутствующего сам же себе и отвечал, причем называя себя то „государем“, то „бароном“, то „отцом“, то „сыном“, то на „вы“, а то на „ты“». Изобразив смерть, как положено по сюжету, Куролесов «поднялся, отряхнул пыль с фрачных брюк, поклонился, улыбнувшись фальшивой улыбкой, и удалился при жидких аплодисментах».
В рукописях Булгакова нет точных указаний на возможный прототип этого персонажа, поэтому все гипотезы исследователей основываются на догадках и косвенных «уликах». Основных версий две. Первая исходит из того, что в ранних редакциях его звали Илья Владимирович Акулинов, в чем при желании можно увидеть намек на Владимира Ильича Ленина: переставленные местами имя и отчество и Акулина вместо Ульяны в основе фамилии. Затем Булгаков переименовал его в Илью Потаповича Бурдасова и описывал как «пожилого, бритого, во фраке». В окончательном варианте он стал Куролесовым – якобы чтобы подчеркнуть тот факт, что В. И. Ленин во главе партии большевиков изрядно «накуролесил» в России.
Однако в последней версии романа Савва Потапович оказывается уже «рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстухе» (совсем не напоминая вождя революции), который, выйдя на сцену, «без всяких предисловий скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом». Артистические навыки Куролесова не вызывают сомнений: это не просто революционный оратор (в духе Владимира Ильича), а эмоциональный чтец, говорящий разными голосами и в лицах разыгрывающий сюжет пьесы.
Эта деталь натолкнула исследователей на другую, более интересную версию: этот образ отсылает к пролетарскому поэту Владимиру Маяковскому, который так же патетически (но с гораздо большим успехом у публики, чем Курослесов) читал свою поэму «Владимир Ильич Ленин» осенью 1924 года. Нетрудно представить Маяковского на сцене во фраке – во времена нэпа он любил щегольские костюмы, сохранились фотографии, запечатлевшие его не только во фраке и галстуке, но и в цилиндре, с тростью в руках. В своей поэме, написанной после смерти Ленина, обращаясь к нему, Маяковский говорит от первого лица то в единственном числе, то во множественном, называет его «революции и сыном и отцом» – в точности как Савва Куролесов «называл себя то „отцом“, то „сыном“, то на „вы“, то на „ты“». Еще одну красноречивую подсказку можно найти в предсмертной записке В. В. Маяковского: «Понимаю, что я много и хорошо накуролесил, понимаю, что мои куролесы всем порядком надоели; ухожу из жизни сам – это моя последняя выходка».
Гибель Маяковского ошеломила всех. Смертельный выстрел прозвучал в понедельник 14 апреля 1930 года – на следующий день после еврейского праздника Песах, который всегда приходится на полнолуние. Маяковскому было 37 лет – по всем параметрам, это возраст расцвета. В финале романа о судьбе Куролесова читатель узнаёт, что «талантливого артиста <…> в самый расцвет его карьеры хватил удар». И случилось это как раз при полной луне – Булгаков такими деталями никогда не разбрасывался: прочитав в газете известие о его смерти, Никанор Иванович в тот же день «в компании только с полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса».
В СССР сталинской поры народные кумиры назначались сверху. И когда после самоубийства Маяковского никаких сигналов не поступало, память о нем мало-помалу начала угасать. Ситуация изменилась только благодаря Лилии Брик, написавшей в 1935 году тщательно продуманное письмо И. В. Сталину, в котором она просила «реализовать огромное революционное наследство Маяковского». Других революционных поэтов равного таланта советская власть не вырастила, и Сталин вынес резолюцию: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление».
На смену «жидким аплодисментам», сопровождавшим поэта в последние годы, пришли бурные посмертные овации.