Великий бал у Сатаны. Название 23-й главы недвусмысленно отсылает к знаменитой арии Мефистофеля из оперы «Фауст» Шарля Гуно: Et Satan conduit le bal! («Сатана там правит бал!»). В основу описанного в романе роскошного бала лег «Весенний фестиваль» – специальный прием, устроенный послом США в СССР Вильямом Буллитом в его московской резиденции, которую американцы называли Спасо-хаус (Spaso House). Находилась она (и находится сейчас) по адресу Спасопесковский переулок, 10, в бывшем особняке промышленника и банкира Н. А. Второва, построенном в 1915 году.
На этот необычный прием, состоявшийся в ночь с 22-го на 23 апреля 1935 года, приглашена была едва ли не вся правящая верхушка СССР: нарком обороны Ворошилов, нарком иностранных дел Литвинов, члены ЦК ВКП (б) Каганович и Бухарин, маршалы Егоров, Тухачевский и Буденный и т. д. Театральная богема была представлена В. Мейерхольдом, О. Таировым, В. Немировичем-Данченко и др. Вильям Буллит прислал приглашение и Михаилу Булгакову, с которым познакомился во МХАТе, где смотрел спектакль «Дни Турбиных».
Всего на «Весеннем фестивале» присутствовало около пятисот гостей. Размах праздника в стиле а-ля рюс поражал воображение, такая роскошь большинству была непривычной и совершенно незнакомой, особенно бывшим пламенным революционерам разночинного происхождения. Да и для Москвы 1930-х годов это было явление качественно иного порядка, и дьявольские ассоциации, которые могли возникнуть у не избалованного таким великолепием Булгакова, можно понять.
«Мы достали тысячу тюльпанов в Хельсинки, заставили до времени распуститься множество березок и устроили в одном конце столовой подобие колхоза с крестьянами, играющими на аккордеоне, танцовщиками и всяческими детскими развлечениями – птицами, козлятами и парой маленьких медвежат», – сообщал Буллит в письме Франклину Рузвельту.
Подробное описание этого памятного события сохранилось и в дневниках Елены Сергеевны Булгаковой – именно она назвала его балом. На следующий день после этой удивительной ночи она записала:
«Бал у американского посла. М. А. в черном костюме. У меня вечернее платье исчерна-синее с бледно-розовыми цветами. Поехали к двенадцати часам. Все во фраках, было только несколько смокингов и пиджаков.
В зале с колоннами танцуют, с хор – прожектора разноцветные. За сеткой – птиц – масса – порхают. Оркестр, выписанный из Стокгольма. М. А. пленился больше всего фраком дирижера – до пят.
Ужин в специально пристроенной для этого бала к посольскому особняку столовой, на отдельных столиках. В углах столовой – выгоны небольшие, на них – козлята, овечки, медвежата. По стенкам – клетки с петухами. Часа в три заиграли гармоники, и петухи запели. Стиль рюсс.
Масса тюльпанов, роз – из Голландии.
В верхнем этаже – шашлычная. Красные розы, красное французское вино. Внизу – всюду шампанское, сигареты.
Хотели уехать часа в три, американцы не пустили – и секретари и Файмонвилл (атташе) и Уорд все время были с нами. Около шести мы сели в их посольский кадиллак и поехали домой. Привезла домой громадный букет тюльпанов от Боолена».
Аметист (др.– греч. αμέθυστος – не быть пьяным) – разновидность кварца синеватого или сиреневатого цвета.
В Древнем Риме верили, что аметист приносит удачу, успокаивает нервы, помогает утихомирить распри; аметист также считался надежным средством от опьянения. Римско-католическая церковь в средние века рассматривала его как символ целибата (безбрачия), веры и благочестия; он считался епископским камнем (епископы носили перстни с аметистом).
В СССР 1930-х годов фрак по понятным причинам не был привычной формой мужской одежды для торжественных случаев, он имелся в гардеробе разве что именитых музыкантов, артистов и дипломатов.
Хотя в западном мире фрак, напоминая о начале века, снова входил в моду – в Европе благодаря принцу Уэльскому Эдуарду VIII, признанному законодателю мод, в Америке благодаря голливудской звезде Фреду Астеру, одному из самых элегантных киноактеров своего времени. Тем не менее на московский сатанинский бал все гости, независимо от своей родной исторической эпохи, являются строго во фраках.
Нагота приглашенных дам, включая и саму королеву бала, объясняется средневековыми представлениями о ведьмах и их повадках: считалось, что ведьмы прилетают на свои шабаши обнаженными, лишь прикрывают масками лица, чтобы неузнанными заниматься блудом с самим дьяволом. В христианской традиции нагота трактуется в разном ключе. Она олицетворяет как мученичество и отказ от земных благ, добровольный благородный отказ от собственности, так и дьявольское (языческое) бесстыдство.
Задавая этот вопрос Алоизию Могарычу, Коровьев в ответе не нуждается, он его знает, как знает и то, зачем Могарыч написал «жалобу» на мастера (на самом деле это был чистейший донос): для того, чтобы жильца арестовали, а в освободившиеся комнаты въехал сам доносчик.
В 1920–1930 годы это была довольно распространенная практика, особенно в коммунальных квартирах, где чужая жилплощадь постоянно мозолила глаза и где никто не был застрахован от чужих ушей. Высказываться начистоту здесь было просто опасно, даже в своей комнате. У доносчиков была сильная мотивация: арестованный, а тем более осужденный, автоматически лишался своих квадратных метров, выбывая навсегда, и соседям доставалась не только жилплощадь, но зачастую и имущество. Власть сознательно и очень умело использовала жилье как инструмент поощрения, давления и всевозможных манипуляций. Представители номенклатуры могли побороться за жилплощадь более высокого уровня – за отдельные квартиры в престижных домах, а самыми большими бенефициарами такой жесткой борьбы оказывались карательные органы. Есть статистика по Москве: за год с небольшим, с лета 1937-го по осень 1938 года, в столице было опечатано почти 7 тысяч комнат и квартир арестованных граждан, из них 6 тысяч были впоследствии переданы работникам НКВД.