Застройщик – человек, получивший у государства право построить частный небольшой дом, который переходил в его собственность. Термин появился в период нэпа, когда материальное положение населения несколько улучшилось, а квартирный вопрос, особенно в больших городах, стоял все еще очень остро.
Хозяин дома мог распоряжаться жилплощадью по своему усмотрению, в том числе и сдавая комнаты или квартиру внаем. Во времена нэпа застройщиками могли становиться и целые коллективы, бравшие кредит у государства на постройку многоквартирных домов, в которых потом им выделялась жилплощадь с правом выкупа.
Специфику общения с застройщиками Булгаков знал не понаслышке. С 1927-го по 1934 год (сначала вместе со своей второй женой Любовью Белозерской, а затем с Еленой Сергеевной Булгаковой) он снимал у застройщика квартиру в цокольном этаже по адресу Большая Пироговская улица, дом 35. Хозяином жилья был архитектор А. Ф. Стуй. Частично перестроив бывший особняк купцов Решетниковых, сам он поселился с семьей во втором этаже, получив право сдавать первый этаж в аренду. В этой квартире Булгаков работал над пьесами «Бег», «Мольер» («Кабала святош»), «Блаженство», «Адам и Ева», а в 1928 году приступил к работе над романом «Мастер и Маргарита».
Сцена знакомства главных героев, долгое время считавшаяся выдумкой писателя, на самом деле основана на реальных событиях.
После выхода романа из печати своими воспоминаниями о знакомстве с Михаилом Афанасьевичем, произошедшем весной 1930 года, поделилась Маргарита Петровна Смирнова, в девичестве Архангельская (1899–1990), которая тогда была женой очень высокопоставленного чиновника – комиссара-инспектора железных дорог РСФСР. Эта запоминающаяся встреча и короткое увлечение (Маргарита Петровна сама прервала общение, так как очень дорожила своей семьей и детьми) произошли в период разрыва отношений Булгакова и Е. С. Шиловской, в период его особенно острого одиночества, о чем он тоже сообщил своей новой знакомой.
Хотя воспоминания Смирновой вызывают некоторый скептицизм, так как записаны были спустя полвека и не могут претендовать на абсолютную точность, но многочисленные совпадения даже в незначительных деталях (включая ее имя, сложные отношения с мужем и сумочку с вышитой буквой «М») заставляют прислушаться к этому ценному свидетельству.
Как рассказывает Маргарита Сергеевна, однажды, сдав работу (она служила чертежницей) и оставив детей на даче, она гуляла по Москве.
«…купила цветы весенние, желтые, кажется, мимозы. Настроение праздничное. Солнце. Издали увидела, идет кто-то навстречу: не очень большого роста, хорошо одет, даже нарядно. Запомнился добротный костюм серо-песочного цвета, спортивного или охотничьего покроя, краги. Быстро взглянули в глаза друг другу. Разошлись». Мужчина попытался с ней заговорить, и, хотя она отнекивалась («я на тротуарах не знакомлюсь»), ему все-таки удалось привлечь ее внимание и представиться. «Снял головной убор, очень почтительно, своеобразно поклонился, сказал: „Михаил Булгаков“. Фамилия знакомая, но кто, кто это? Я сразу почувствовала, что это хорошо воспитанный, незаурядный человек. Сейчас я не могу вспомнить, знала ли я тогда „Дни Турбиных“ Булгакова. Конечно, об этой постановке говорилось много, разговоры шли повсюду, но <…> мне и в голову не пришло, что этот самый человек – автор „Дней Турбиных“. После первых же фраз говорить стало необыкновенно легко, товарищески просто, как будто мы век знали друг друга, как будто вчера только расстались.
<…> беседа наша была необычайно занимательна, откровенна. Мы никак не могли наговориться, никак не могли расстаться. Несколько раз я пыталась проститься с ним, но снова возникали какие-то вопросы, снова начинали говорить, спорить и, увлекшись разговором, проходили мимо переулка, куда надо было свернуть к моему дому, и так незаметно, шаг за шагом оказывались у Ржевского вокзала (после 1948-го – Рижский вокзал). Этот путь от вокзала до площади мы проделали несколько раз. Ни ему, ни мне не хотелось расстаться. Возникла необыкновенная близость, какое-то чрезвычайное сердечное влечение. К концу дня у меня было такое ощущение, что мы знакомы очень давно, – так было легко, по-дружески отвечать на все его житейские вопросы…
В самый разгар веселой беседы он вдруг спросил, почему у меня печальные глаза. Пришлось рассказать, что с мужем у меня мало общего, что мне скучно в его окружении, с его товарищами <…> чувствую себя одинокой. Жизнь складывалась трудно, и с мужем не просто скучно, а тяжело.
<…> Михаил Афанасьевич долго вертел в руках мою сумочку, внимательно рассматривал ее со всех сторон и так же внимательно и пристально несколько раз взглянул на меня, <…> спросил, кто вышивал желтую букву „М“. „Маргарита Петровна, что вы смущаетесь, сумка интересная, кто ее делал?“ Я пробормотала, что кто же мог делать, кроме меня. Сумка была из голубого материала в виде мешочка (ридикюль) с двумя затягивающимися ручками. На одной стороне нашита пластина из сплошной вышивки голубым и серебряным бисером, на другой стороне вышита большая буква „М“ желтым шелком. (Сумочка сохранилась до сих пор.)»