Как и всякий обитатель Миддлдэка, Лэйд терпеть не мог Олд-Донован.

Быть может, когда-то этот район и в самом деле был сердцем Нового Бангора, но времена эти миновали вместе с эпохой старомодных широких воротников, дульнозарядных пушек и мистера Уильяма Вордсворта[51]. С тех пор сердце это порядком окаменело, точно склерозировалось, сделавшись бесформенным осколком в туше города, осколком холодным и безмолвным, навеки завязшим в чреве Левиафана.

Здесь редко можно было услышать детский смех, здесь не шатались подгулявшие компании студентов или докеров, здесь даже в полуденный зной на улицах было прохладно: толща каменных стен предохраняла обитателей Олд-Донована от прямых солнечных лучей. А еще здесь не было ни шумных пабов, ни магазинов, ни мастерских – словом, ничего того, чем славился обычно шумный и жизнерадостный Миддлдэк.

Может, поэтому Лэйд ощущал себя так неуютно, всякий раз оказываясь в Олд-Доноване, – здесь, как нигде на острове, сильно было ощущение того, что ты оказался в чьей-то огромной и древней каменой утробе.

Однако приют Святой Агафии, против его опасений, оказался не самым ужасным местом. Устроившийся в просторном особняке в духе неоклассицизма, он не походил ни на тюрьму, ни на богадельню, чего внутренне опасался Лэйд. Разве что был чрезмерно насыщен запахом пыли и карболки. Лэйду приходилось обонять запахи куда как неприятнее.

– Мисс Амилла Гаррисон? – Женщина в монашеском облачении взглянула на него безо всякого интереса, она и сама была холодна как мрамор Олд-Донована, вплоть до того, что ее лицо казалось маскероном[52]. – По какому вопросу вы желаете ее видеть, мистер Лайвстоун?

«В самом деле, – подумал Лэйд, тоскливо разглядывая высокий свод зала. – По какому вопросу, старый ты дурак? Хоть это ты мог придумать, пока шел сюда невесть зачем?

“Знаете, мне надо сообщить парализованной мисс Амилле, что ее мать не далее как вчера была мучительно казнена своими домашними брауни. Да-да, теми самыми мифическими коротышками-лилипутами. Мне просто захотелось лично передать эту новость мисс Амилле, чтобы посмотреть, какое впечатление на нее она произведет”».

Лэйд осторожно прочистил горло.

– По деловому. Я – владелец бакалейной лавки с Хейвуд-стрит, и я…

– Надеюсь, вы не станете докучать ей долгими беседами. В такие жаркие дни мисс Гаррисон скверно себя чувствует. Третья дверь с конца по правую руку.

Это было произнесено так спокойно, будто ему подсказали расположение ближайшего телефонного аппарата. Он-то думал, ему выделят сопровождающую – какую-нибудь сестру или монахиню…

– А вы не… Я полагал…

– Все в порядке. Мисс Гаррисон обыкновенно бодрствует в это время дня.

Анфилада, которую ему указали, была столь длинна, что к ее концу Лэйд ощущал себя так, словно отмахал всю Хейвуд-стрит от начала и до конца. Даже царящая здесь прохлада сейчас не приносила ему облегчения, по спине под пиджаком катился пот.

«Глупо, глупо, глупо! – корил он себя, чувствуя затылком взгляд монахини, пронзительный, точно невидимые лучи герра Ринтхена. – И тебя еще считают самым рассудительным лавочником в Хукахука! Чего ради ты явился сюда, Чабб? Мучить парализованную женщину дурацкими вопросами? Только лишь на том основании, что она имеет несчастье быть связанной кровью с другой женщиной, которую Левиафан казнил изуверским способом? Может, и в самом деле решил принести ей эту весть? Почтенный Коронзон, Герцог Пустоты! Чем держать бакалейную лавку, мне впору продавать газеты на улице по пенни за штуку – это предел для моих умственных способностей!»

Допустим, Левиафану вздумалось послать ему очередное испытание, надеясь проверить прочность рассудка, – маленьких кровожадных хищников. Саливан забыл о них напрочь на следующий же день, значит оно предназначалось не для него. Он был лишь случайно завязавшейся фигурой.

Но история закончена. Он, Лэйд, снова вышел победителем из драки, как выходил бессчетное множество раз, отстаивая свое право оставаться пусть и пленником, но свободомыслящим, который никогда не станет игрушкой в руках тюремщика. Брауни мертвы, их раздувшиеся тела увезли канцелярские крысы. Миссис Гаррисон и еще двое тоже мертвы. Для них эта история и подавно закончена. Тогда отчего так противно саднит в груди? Отчего Капитан среди бела дня вдруг заявился на Хейвуд-стрит? И что, черт возьми, не так с мертвым садовником?

Остановившись напротив нужной двери, он постучал. Деликатно и осторожно, совсем не так, как стучал своим кулачищем Саливан. Всего лишь формальность – ведь не ожидал же он, что парализованная женщина распахнет ему дверь?

Выждав для верности десять секунд, которых хватило на добрых две дюжины ударов сердца, Лэйд открыл дверь.

* * *

Прежде ему никогда не приходилось видеть парализованных, разве что изредка – на картинках в рождественских номерах журналов. Там обычно были ухоженные благообразные старички, с кроткой улыбкой взирающие вверх и как бы озаренные светом внутренней добродетели, точно спелой луной.

Мисс Амилла Гаррисон походила на эти иллюстрации не более, чем он сам – на татуированного полинезийца.

Сперва Лэйд и вовсе не заметил ее, так мало места ее ссохшееся тело занимало на кровати. Наглухо прикрытое хлопковым покрывалом, оно выглядело тонкой древесной корягой, и даже ткань бессильна была скрыть неестественно распухшие на фоне веточек-конечностей суставы. Лицо мисс Амиллы тоже казалось маленьким и ссохшимся, как старый чернослив. Обрамленное жидкими серыми волосами, которые кто-то заботливо расчесал на пробор, оно выглядело так, словно поток времени стер с него все – мимику, черты, морщины, выражение. Оставил только темные невыразительные угольки-глаза, равнодушно глядящие в пустоту.

Единственное яркое пятно – книга на полке. Взгляд Лэйда схватил ее, как голодный фокстерьер, но только лишь потому, что это был единственный предмет в каменной келье, несущий хоть какой-то тепловой отпечаток. «Не вольнодумец Вольтер, – понял он мгновением позже, – не Рабле. Книга сказок. Из тех, что я сам когда-то читал. Еще до того, как понял, сколько ловушек может создать собственное воображение. Наверно, монахини читали ей эти сказки. Ей – парализованной женщине, которая когда-то была девочкой».

Фарлоу говорил, ей около тридцати, вдруг вспомнил Лэйд, поспешно прижимая к груди котелок, но, во имя всех Девяти, она выглядит как египетская мумия, пролежавшая в песках тысячу лет.

Он неуверенно кашлянул.

– Мисс Гаррисон? Позвольте засвидетельствовать вам свое уважение и заодно принести извинения за свое вторжение.

Прозвучало старомодно и по-дурацки – так никогда не говорят в Миддлдэке. Может, он внутренне полагал, что вложенная в эти слова чопорность каким-то образом сроднит его с холодными чертогами, где много лет пребывала мисс Гаррисон? Если так, то напрасно: ровно никакого эффекта его слова на лежащую женщину не произвели.

– Меня зовут Лэйд Лайвстоун, я держу лавку в городе. На Хейвуд-стрит.

В крохотной комнатушке не пахло ни карболкой, ни мочой, ни прочими ужасными запахами, которые воцаряются вокруг тяжело больного и которые воображал себе Лэйд, открывая дверь. Только крахмалом, лакированным деревом и холодным камнем. Как будто сама мисс Гаррисон давно перестала источать свойственные человеческому телу ароматы.

Он еще раз прочистил горло без всякой на то необходимости.

– Имею сожаление сообщить, что явился в некотором роде не по своей воле и вынужден принести дурные вести. К моему глубочайшему прискорбию, прошлой ночью миссис Гаррисон из Мэнфордхауса…

– Я знаю.

От неожиданности Лэйд едва не клацнул зубами. По пути сюда он заготовил небольшую речь, которую успел два или три раза мысленно отрепетировать. Пожалуй, это была хорошая речь – в меру деликатная, в меру возвышенная, исполненная христианской кротости и проникнутая траурной грустью. Превосходный образчик той чопорной и удушливой викторианской традиции, которую сам Лэйд в душе терпеть не мог. Только сейчас, когда губы мисс Гаррисон едва заметно шевельнулись, он сообразил, как это нелепо – скорбеть по мертвецу перед лицом человека, который сам мало отличается от мертвого.

– В таком случае… кхм…

– Зачем вы сюда пришли?

Она говорила тихо – так тихо, что Лэйду казалось, будто сквозь слова он слышит скрип ее сухой кожи, натягивающейся на скулах с каждым движением губ.

– Я… Видите ли… – Лэйд сделал резкий короткий вдох, как делают иногда ловцы жемчуга перед погружением в бездну. – Дело в том, что меня с покойной миссис Гаррисон связывали некоторые финансовые взаимоотношения. Как я уже сказал, я держу лавку в Миддлдэке. Не так давно ваша мать открыла у меня в бакалейной лавке счет. Для будущих покупок. И успела внести средства. Узнав о ее кончине, я, как джентльмен, счел себя обязанным вернуть деньги ближайшим ее родственникам. Однако у меня нет информации, какой из городских нотариусов занимается ее наследством, так что, если вы… кхм…

– Сколько вы ей должны?

Лэйд сделал быстрые мысленные вычисления.

– Ровным счетом два фунта, мэм.

Господи, нападение полчищ крохотных чудовищ, вооруженных бритвенными лезвиями и иглами покажется ему детским лепетом, когда в конце месяца придется объяснять вооружившейся гроссбухами Сэнди, куда делись деньги. Она до сих пор не отчаялась найти те восемь пенсов, которых они не досчитались после мартовской ревизии. Но сейчас это не играло роли.

– Если желаете, я выпишу счет, и вы сможете…

Ему захотелось треснуть себя тростью промеж глаз. «Выпишу счет»! Как будто она может явиться в любой банк в Майринке! Господи, ну и осел!

– Простите, я…

– Все в порядке, мистер Лайвстоун. Я чту вашу честность и ваше желание выполнить обязательства перед моей несчастной покойной матерью. Я надеюсь, она отбыла в лучший из миров, сохранив в сердце веру в человеческую добродетель, образцом которой вы являетесь.

Амилла Гаррисон говорила сухо и монотонно, как заведенный автоматон, глядя в потолок над собой. Лэйду даже показалось, что ей не требуется набирать воздуха для длинной речи: грудь под покрывалом оставалась практически недвижима.

– Я знаю, моя мать редко выходила из дома, но будьте уверены, мистер Лайвстоун, в глубине души она была истовой христианкой, исполненной веры и сострадания. Ее кончина стала для меня ужасной утратой. Если вас не затруднит, не могли бы вы сделать кое-что для меня ради спокойствия ее бессмертной души?

– Разумеется! – Лэйд ощутил некоторое облегчение. – Безусловно!

– Вас не затруднит самостоятельно обналичить эти деньги?

– Нет, нисколько.

– Хорошо. Тогда обналичьте эти два фунта и переведите в самую мелкую монету. В фартинги[53]. С этим не возникнет осложнений?

– Думаю, нет. – Лэйд улыбнулся, мысленно прикинув, что это будет чертовски большая груда меди – тысяча девятьсот двадцать монет, как сообщил ему внутренний арифмометр. – Определенно, нет.

– Хорошо. После этого навестите тело моей несчастной матери в госпитале – и засуньте всю эту кучу денег прямиком в ее остывшую старую морщинистую задницу.

* * *

Лэйд молча ковырнул каблуком пол. Тщетная попытка. Даже если бы ему удалось проделать отверстие в тяжелом мраморе Олд-Донована, чтобы провалиться сквозь землю, внизу его бы ждало не успокоение, а исполненные нечеловеческой ненависти демонические поезда, круглосуточно рыщущие в поисках поживы.

– Простите, – наконец сказал он, – мне следовало понять, что сейчас не лучший момент для визита. Примите мои извинения.

Он собирался было водрузить котелок на голову и развернуться к двери, когда произошло то, что заставило его замереть на месте. Глаза Амиллы Гаррисон беззвучно шевельнулись в съежившихся глазницах живой мумии, впервые коснувшись его.

– Боюсь, это мне надо перед вами извиниться, мистер Лайвстоун.

– Что?

– Первое, что я поняла, оказавшись прикованной к кровати: все вещи в мире делятся на два типа. Те, которыми мы управляем, и те, над которыми мы не властны. Мое тело внезапно оказалось приписано ко второй категории. И мне потребовалось много времени, чтоб к этому привыкнуть.

– Но… Но за что вы извиняетесь?

Темные глаза были похожи на куски угля. Не горящего в камине, а холодного и мокрого, как уличный камень, который уже никогда не даст жара.

– Есть вещи, над которыми я не властна, и это касается не только моего тела.

Лэйд промолчал, не зная, что сказать. Он ощущал себя так, будто открыл доставленный поставщиком ящик консервированного шпика, но обнаружил внутри что-то совсем другое – патентованное средство для выведения пятен или персиковый компот.

– Вы сказали, она была вашей постоянной покупательницей. Вероятно, вы не раз пили с ней чай, судача о самых разных вещах. Она рассказывала вам про моего отца?

Он вспомнил портрет в темной, источающей гнилостный смрад гостиной, превратившейся в камеру пыток. Седой джентльмен с ухоженными на старомодный манер усами и мягким, немного ироничным, взглядом.

– Боюсь, совсем немного.

– Его звали Одрик Аймон Гаррисон. Моя мать любила называть его капитаном корабля, но, конечно, никаким капитаном он не был. Он был обычным инженером. Когда мне было семь, его отправили в Джакарту, в Индонезию, руководить постройкой железной дороги. Аролине, моей сестре, было пять.

«Должно быть, бредит, – подумал Лэйд, ощущая тягучую неловкость, сковавшую его собственные члены параличом. – Впрочем, у тех, кто в бреду, обычно жар, а она выглядит бледной и холодной…»

– Он должен был пробыть там год. Но пробыл гораздо дольше. Он никогда больше не вернулся на остров, мистер Лайвстоун. Вместо него вернулся лист бумаги. Обычное письмо.

– Он… погиб?

– Его не сожрали индонезийские тигры. Его не убили разбойники-даяки[54]. Он не скончался от лихорадки и не сгинул в море во время кораблекрушения. Мой отец, Одрик Аймон Гаррисон, сообщал любящей жене и двум дочерям, что никогда больше не вернется домой. Там, в тысячах миль от Нового Бангора, он обрел новое счастье – и новую семью.

– Мне… жаль, мисс Гаррисон. Мне очень…

– Ваше сожаление такое же фальшивое, как оливковое масло на ваших полках, – мертвым, ничего не выражающим голосом произнесла Амилла Гаррисон. – Если кто-то по-настоящему и сожалел, так это моя мать. Эта новость оглушила ее – настолько, что нам даже казалось, она не оправится. Она надела траур, словно мой отец был уже мертв. Завесила все зеркала. Почти перестала выходить из дому. Начала вести себя так, как положено вести добропорядочной вдове. Но мы с Аролиной видели: она похоронила не только его. В ее взгляде было что-то такое, отчего нам делалось не по себе. Она словно смотрела на погребальных кукол, обряженных в платья и убранных лентами, а не на живых дочерей.

Амилла замолчала – едва ли для того, чтоб перевести дух: говорила она размеренно, точно повинуясь неслышимому Лэйдом метроному.

«Надо выйти, – подумал он, беспомощно крутя в руках котелок, – и позвать сиделку. Она не в себе».

– Однажды вечером она позвала нас к себе. Глаза у нее блестели, но голос отчего-то звучал не так, как у скорбящих, напротив, почти весело. Нас это насторожило, но что мы могли сделать? Мне было семь, Аролине – пять. «Ваш дорогой отец умер, – сказала она нам, пряча руки за спиной, – но мне грустно знать, что он никогда больше не услышит вашего смеха, не увидит своих дочерей. Вот я и подумала, почему бы вам не скрасить ему одиночество?»

«Нет, – подумал Лэйд, стиснув зубы до такой степени, что в висках разлилась тягучая боль, – не надо».

– Я первая заметила блеск металла в ее руках. Это были не спицы и не очки, это был небольшой мясницкий топорик для рубки мяса. Должно быть, она взяла его на кухне.

– Хватит! – не выдержал Лэйд. – Бога ради, хватит!

Черные глаза Амиллы взглянули на него без всякого интереса.

– Аролине она раскроила голову первым же ударом. Наверно, та даже не успела понять, что происходит. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Я закричала от ужаса и попыталась убежать, но поздно: дверь была закрыта. Я знала, что в соседней комнате находится Эсси, мамина камеристка. Я барабанила руками в дверь, но она не попыталась помочь мне. Никто не пришел на помощь.

Лэйд вспомнил небольшую, обернутую траурным черным крепом фигурку в бакалейной лавке.

«Сегодня мне надо кое-что другое», – сказала она.

Маленькая сухая миссис Гаррисон, безобидная старая отшельница из Мэнфорд-хауса, трогательно заботившаяся о своих маленьких компаньонах…

Лэйд представил ее с мясницким топором в руках.

– Бога ради, мисс Гаррисон…

– Она ударила меня по спине, – спокойно произнесла женщина, глядящая на него мертвыми черными глазами. – Боли не было, это я почему-то помню. Была темнота. Как потом оказалось, удар размозжил мне позвоночник, но не убил. Этого она, конечно, не знала, когда вызывала врача. Тело Аролины она, должно быть, к тому моменту спрятала. Может, закопала на заднем дворе. Врачу она сказала, что на меня упала садовая тачка. Такое бывает с беспокойными детьми, которые любят хулиганить и дурачиться. А ведь я такой не была, мистер Лайвстоун. Я была очень послушной и дисциплинированной девочкой.

Ему захотелось опрометью выскочить прочь и захлопнуть за собой дверь. Стремительно, словно за ним гналось самое ужасное из чудовищ, которое только может породить Левиафан. Но ноги обмерли и не повиновались ему.

– Она сказала всем, что Аролина умерла от кори. Это я узнала уже здесь, когда за мной ухаживали сестры. Должно быть, никто даже не счел необходимым это проверить. Кто осмелится усомниться в словах почтенной вдовы?

– Так вот почему… – пробормотал безотчетно Лэйд.

– Вот почему я приношу вам свои извинения, мистер Лайвстоун, – эхом отозвалась она, не сводя с него своего страшного неподвижного взгляда. – Но, как я уже сказала, некоторые вещи, которые уже произошли, мы просто не в силах контролировать.

Она перевела взгляд, вновь уставившись в потолок, но Лэйд отчего-то не ощутил облегчения. Напротив, сделалось только хуже. Где-то глубоко во внутренностях зашевелилось что-то тяжелое и скверное, будто произнесенные неподвижной женщиной слова заронили в самое его чрево чужеродную и злую жизнь.

– Я видел вашу мать, – сказал он почти шепотом, – она умерла не от угарного газа. Поверьте, есть тысячи смертей гораздо более милосердных, чем та, которая выпала ей. Едва ли это заглушит вашу боль, но…

Амилла Гаррисон молчала, безучастно глядя в потолок. Точно граммофон, игла которого закончила свое движение.

– Послушайте… – Лэйд облизнул пересохшие губы, – вещь, которую я хочу у вас спросить, абсолютно бестактна, но… В силу некоторых обстоятельств я должен это знать. Ваша мать, судя по всему, была настоящим чудовищем, отвратительным даже Господу, но некоторые детали ее смерти остаются весьма загадочными и… зловещими. Скажите, кто-то из ныне живущих мог желать ей зла?

Амилла Гаррисон не ответила. Ее глаза даже не дрогнули. Словно за один миг она оказалась так далеко от Лэйда, что его голос уже не мог ее достичь. Нырнула на глубину в тысячи футов. Вернулась в те чертоги, где привыкло существовать ее сознание, почти не связанное с реальным миром.

– Мисс Гаррисон?

Она молчала. Лэйд ощущал себя так, будто находится в одной комнате с неодушевленным предметом.

«Не заговорит», – понял он. Определил безошибочно и точно, как определял по одному лишь шороху качество присланного поставщиками чая.

– Прощайте, мисс Гаррисон, – сказал Лэйд, помедлив, – да будет Новый Бангор милостив к вам.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Стылый воздух приюта Святой Агафии уже не казался ему таким неприятным, как прежде. Словно в каменной келье парализованной мисс Гаррисон вовсе не было воздуха, а он только сейчас понял это.

Чертовщина! Лэйд остервенело сжал кулаки, шагая к выходу. Что за игру затеял в этот раз Левиафан? Вновь пытается свести его с ума или сам запутался в правилах, забыв про причины и следствия, заблудившись в собственном лабиринте?

Миссис Гаррисон и ее служанку убили не из-за стрихнина – они никогда не пытались покончить со своими маленькими домочадцами. И подавно нелепо думать, будто все началось из-за протухших сливок. Причиной для учиненной в доме бойни было что-то другое. Что-то вполне очевидное для нескольких десятков маленьких существ, чтобы развязать настоящую войну. И это было…

– Всего хорошего, мистер Лайвстоун.

Лэйд вздрогнул. Оказывается, он миновал длинную, как улица, анфиладу, сам того не заметив, погруженный в водоворот колючих мыслей. Сестра-привратница спокойно кивнула ему со своего места.

– И вам, – сказал Лэйд, водружая на голову котелок, про который едва было не забыл, – и вам, сестра. Скажите, а…

– Да?

– У миссис Гаррисон часто бывают посетители? Я имею в виду, другие люди?

Она могла не ответить, эта каменная гаргулья, восседавшая на своем месте. Но она ответила.

– Только доктор Фарлоу, пару раз в год.

– И больше никого?

На губах монахини обозначилась усмешка, тонкая и серая, как трещина в мокром цементном растворе.

– Больше никого.

– Что ж, это понятно, – признал Лэйд. – Она интересный собеседник, но, как мне показалось, не всегда словоохотлива…

Монахиня окатила его презрением, будто он произнес в высшей степени неуместную и даже грубую шутку.

– Вам лучше приберечь ваше остроумие для Миддлдэка. Мисс Гаррисон нема и не способна говорить, мистер Лайвстоун. За все годы в приюте она не произнесла ни одного слова.

* * *

Из приюта Святой Агафии Лэйд выскочил так быстро, как корабль из бухты охваченного чумой города, не имея ни точки назначения, ни заранее рассчитанного курса, подчиняясь лишь безотчетному желанию оказаться как можно дальше. Ноги, уловив отсутствие над собой всякого контроля, сами понесли его прочь, дальше от бледных, застывших в камне, призраков Олд-Донована, от монашек, от неподвижной женщины, навеки скорчившейся в своей кровати…

Шагая, Лэйд даже не смотрел по сторонам: сейчас ему не нужны были ориентиры, лишь быстрый ритм шагов, позволяющий разогнать по одряхлевшему телу горячую кровь и немного прояснить мысли.

Сколько лет живут брауни? Едва ли долго, вероятно пару лет, как домашние канарейки. Значит, даже самые древние из них, скорее всего, не застали разыгравшуюся в Мэнфорд-хаусе трагедию, в которой миссис Гаррисон убила одну свою дочь и жестоко изувечила другую. Однако брауни отнюдь не так глупы: они кроят себе одежду, изготавливают инструменты, координируют действия… Приходится предположить, что по степени разумности они не так уж далеки от человека. А значит, вполне способны передавать информацию из поколения в поколение.

Лэйд представил себе, как эта страшная история, оборвавшая одну жизнь и непоправимо искалечившая другую, звучит в недрах большого дома. Ее рассказывают друг другу беззвучным шепотом крохотные существа в темноте ночных комнат, в окружении молчаливых столовых приборов и спящей мебели… Эта история звучит годами, десятилетиями…

Лэйд обнаружил, что стремительный шаг едва не завел его в Айронглоу. Сейчас ему нечего было делать там, в окружении огромных магазинов и их роскошных, подсвеченных гальваникой витрин, среди театров, синематографов и частных музеев, из-за стекол которых невидящими глазами пялились восковые болваны. Птичий гомон толп праздношатающихся мешал сосредоточиться, обилие разноцветных огней отвлекало, а лоснящиеся, как жуки, локомобили новейших моделей своим гулом вызывали лишь глухое раздражение. Лэйд решительно зашагал в другую сторону. Главное – не забрести куда-нибудь в гремящие дебри Коппертауна с его бесчисленными фабриками, а то и, чего доброго, в каменные джунгли Скрэпси – уж там-то не в меру задумчивого джентльмена найдут, чем угостить…

Могли ли брауни мстить? Раз уж они внешне так сходны с людьми, надо думать, что и внутри мало чем отличаются. Жестокое убийство троих человек могло быть не спонтанным проявлением ненависти, а холодной местью, которой несчастных подвергли за совершенное много, много лет назад. Так могли или нет?..

«Могли, – подумал Лэйд. – Еще как могли. Они просто выжидали нужный момент. Очень долговыжидали, полируя хозяйскую медь и чистя их башмаки. Зная, что когда-нибудь они смогут поквитаться. Маленькие, трудолюбивые, ужасно терпеливые существа, работающие во мраке ночи… Но почему они ждали так долго? Отчего не осуществили задуманное сразу же? Ведь не полицейских же подозрений им было бояться!»

Лэйд представил, как Эйф Саливан пытается застегнуть на крохотных ручках кандалы, и невольно хихикнул. Нет, старина, если брауни и мстили, им нужна была веская причина, чтобы отложить возмездие на много лет. Как будто они чего-то ждали. Чего?

Почувствовав слабину, ноги вновь самостоятельно выбрали маршрут, направив его в сторону Шипспоттинга, но Лэйд остановился. Шипси, конечно, славное местечко, но очень уж не подходящее для прогулок в наступающих сумерках. Шипси – торжество жизни, клокочущей в любое время суток, жизни беспечной, жадной, опьяненной, остервеневшей. Тут до утра грохочет музыка из бесчисленных пабов и забегаловок, тут одурманенные рыбьим зельем джентльмены выбираются из борделей, не сознавая то, что забыли там штаны, тут вечно горланят беспутные студенты, орудуют карманники, визжат избиваемые проститутки…

Когда-то ему нравился Шипси, но когда пришло время прочно обосноваться в чреве чудовища, он выбрал для себя Миддлдэк. Куда более спокойный, основательный и прочный, добрый старый Миддлдэк. Загодя зная, что укрытие, которое он ищет, это не шалаш на берегу необитаемого острова, а его убежище на многие годы вперед…

Брауни действовали не одни. Он должен был понять это сразу, вспомнив про потушенные фонари, следы воска на замках и страшные следы укусов на мертвых телах. Готовясь исполнить свой приговор, они заручились какой-то силой, чья природа была ему пока непонятна. Силой, с одной стороны, рассудительной и хитрой, точно опытный преступник, с другой – кровожадной и яростной, почти необузданной. Может, потому они и отложили задуманное на целые десятилетия: им нужно было время, чтобы найти эту силу. И, кажется, они ее нашли.

Лэйд перевел дыхание, лишь оказавшись в Миддлдэке. Ноги немилосердно болели – напоминание о многих лишних фунтах его веса, – но настоящей усталости он не ощущал, беспокойные мысли прогоняли из головы все прочее.

Когда-то он бродил по Новому Бангору днями напролет, искал слабое место у чудовища, уверенный в том, что такое обязательно отыщется. У любого огромного великана или испускающего пламя дракона всегда есть уязвимое место. Он еще не знал, что Левиафан относится совсем к другому роду монстров…

Он странствовал среди роскошных викторианских особняков Редруфа и унылых однообразных складов Лонг-Джона. Исследовал смертельно опасные закоулки Скрэпси и столовался в лучших ресторанах Айронглоу. Хлестал с беспутными матросами ром в пропахшем водорослями Клифе и взирал на бледнокожие мертвые громады Олд-Донована. Тогда он еще не понимал, что у Давида было больше шансов сразить Голиафа, вооружившись трухлявым желудем вместо камня, чем у него – одержать верх над Левиафаном, древним властителем вод, времени и материи…

Когда он наконец обуздал свои беспокойные ноги, выяснилось, что те принесли его на Тасман-стрит. Вот ведь плутовки! До Хукахука было по меньшей мере полторы мили – смешное расстояние для юного джентльмена, меряющего шагами остров, но весьма солидное, когда твой возраст приближается к угрожающим шести десяткам, а твоя резвость скована, помимо совести, сорока или пятьюдесятью фунтами лишнего веса…

Какого черта его вообще занесло сюда?

Лэйд тяжело вздохнул.

«Кончай, Чабб, – подумал он, – не юли, как юный бакалейщик, пытающийся сбыть несвежий имбирь. Ты прекрасно знаешь, почему оказался здесь. Знал с самого начала, едва только вылетел из приюта. Где-то в здешних краях обретается констебль Саливан: в Тресте болтали, он снимает дом на Тасман-стрит. Ты никогда там не бывал, но запомнил адрес, как годами привык запоминать множество вещей, откладывая их про запас. Старый запасливый Чабб, истый лавочник. А Саливан тебе нужен, потому что…»

Лэйд рыкнул на автоматона, сонно бредущего ему навстречу и тащившего кадку с капустой. Жестяной болван от неожиданности подпрыгнул, едва не врезавшись в стену, и принялся потешно скакать на одной ноге, ругаясь на нескольких языках.

Потому что Саливан молод и наблюдателен, признался себе Лэйд. Потому что он подозрителен по природе, смел и хранит в своем сердце ту толику дерзновенной самоуверенности, благодаря которой британские подданные, даже оказавшись на фронтире цивилизации, не ломаются под гнетом обстоятельств. Потому что немного напоминает тебя самого в юности, когда ты еще был хищником, а не потасканной плюшевой игрушкой в руках Левиафана, которую можно забыть на диване в гостиной…

У Саливана необычайно острый взгляд, кроме того он дотошен и внимателен, как полагается молодому въедливому служаке. Наверняка в Мэнфорд-хаусе он приметил какие-то следы, которые пропустил косный взгляд Лэйда. Следы, которые могут подсказать, с какой злой силой связались домашние крошки, готовясь начать войну против своей покровительницы…

Да, так он и поступит… Зайдет к Эйфу, сделав вид, будто прогуливался неподалеку, – предложит пропустить стаканчик разбавленного бренди. Старые лавочники очень сентиментальны и любят поболтать, это известно всем в Хукахука. Саливан, конечно, забыл бо́льшую часть из того, что происходило в Мэнфорд-хаусе, но, глядишь, что-нибудь да зацепилось, как цепляются хлебные крохи за подкладку кармана.

Если так, половина задачи будет решена. Неизвестность – вот та пытка, которой Новый Бангор имеет обыкновение терзать своих врагов. Даже самое опасное чудовище на ярком свету теряет половину своих сил.

* * *

Несмотря на громкое название, Тасман-стрит представляла собой недлинный закоулок с полудюжиной домов, освещенных светом газовых фонарей, среди которых Лэйд не сразу отыскал взглядом дом Саливана. Окна его горели – это означало, что констебль не задержался в «Глупой Утке» сверх необходимого. Немелодично насвистывая под нос старенькую шанти[55], Лэйд двинулся к нему.

Несмотря на то, что план действий, пусть приблизительный, был составлен, он отчего-то не ощущал той легкости, которую обычно испытывают решившиеся на что-то люди. Напротив, поймал себя на мысли, что с каждым шагом, приближающим его к дому Саливана, внутри растет какая-то тяжесть.

Лавочники из Миддлдэка привыкли доверять своей интуиции больше, чем кассовому аппарату, арифмометру или финансовым новостям из свежего номера «Эдинбургского обозрения». Лэйд беспокойно закрутил головой, пытаясь найти источник беспокойства, но ровным счетом ничего не обнаружил. Тасман-стрит, как и прочие улицы Миддлдэка, постепенно пустела, редкие силуэты прохожих не выглядели зловещими. Не было видно и локомобилей Канцелярии, беззвучных, как ночные хищники. «Это нервное, – подумал Лэйд, силясь вернуть спокойное расположение духа, – ты опять сделался уязвим, старик, опять слишком близко к сердцу воспринимаешь фокусы Левиафана. Возможно, мысль насчет бренди не так и плоха, вот только…»

Фонарь возле дома Саливана был потушен. Не сломан, мгновенно определил Лэйд, – потушен, поэтому он не сразу нашел нужное здание среди прочих, озаренных мягким голубоватым газовым пламенем. Лэйд заставил себя нарочито небрежно фыркнуть. Вот уж точно зловещий признак! Мальчишки обожают тушить уличные светильники, чтобы задать работы автоматонам-фонарщикам, это всем известно. Кроме того, он мог элементарно выйти из строя – здесь, в Миддлдэке, многие вещи не чинятся годами, так уж повелось…

Но тяжесть в груди не пропадала – наоборот, она прочно там засела. Фонари возле Мэнфорд-хауса тоже оказались потушены в прошлую роковую ночь. Тот, кто замышлял тройное убийство, не желал действовать на свету, его вполне устраивал полумрак…

Лэйд сам не заметил, как очутился у двери, разом миновав добрых тридцать футов[56], как не чувствовал и одышки, пока не забарабанил кулаком в дверь. Как это глупо – поднимать панику по малейшему поводу! Можно представить себе удивление Саливана, когда он отопрет дверь: почтенный старый Чабб, воплощенное здравомыслие всея Хукахука, колотит в дверь так, точно разгорелся пожар!

С трудом выждав полминуты, Лэйд потянул за ручку – и почти не удивился, когда дверь беззвучно распахнулась ему навстречу, обнажая полутемную прихожую. Борясь со странным чувством, он медленно провел пальцем по дверным петлям. Металл был покрыт чем-то скользким, но не жидким, как масло. Чем-то жирным, густым, тающим на пальцах…

Воск. Кто-то не желал тревожить хозяина скрипом, проникая в его жилище. И загодя погасил фонарь.

Лэйд перехватил прогулочную трость как пику. Какой бы природы не была та сила, с которой заключили договор маленькие негодники, она мгновенно окажется со вспоротым животом, если вознамерится напасть на него.

Но прихожая была пуста. В ней не скрывалось чудовище, готовое наброситься на него, а зловещая тень, померещившаяся с порога, оказалась висящим на вешалке макинтошем[57].

– Эйф! – позвал Лэйд осторожно. – Вы здесь, дружище?

В гостиной горел свет, но он отчего-то безотчетно тянул, прежде чем заглянуть туда.

– Если это розыгрыш, старина, вы за него жестоко поплатитесь, – Лэйд кашлянул, – непозволительно шутить такие фокусы над стариками. Эйф! Вы ведь тут?

Он сделал еще шаг, последний.

– Господи, Эйф…

Констебль был тут. По крайней мере, бо́льшая его часть, как машинально отметил Лэйд. Но даже эта часть больше напоминала груду изорванной плоти, чем человеческий остов. Он различил клочья фланелевого халата – судя по всему, Саливан, вернувшись домой, успел снять полицейскую форму. Но не успел ни защититься, ни позвать на помощь.

«Спокойно, – приказал себе Лэйд, ощущая, как внутри души звенит и ворочается пробившийся в каменной тверди ледяной ручей. – Спокойно, ты уже не в силах ему помочь. Но ты в силах запомнить детали, пока стоишь здесь».

В комнате царил сильнейший беспорядок. Мебель частично сломана, причем с такой силой, будто ее крушили молотом, а что не сломано – беспорядочно разбросано. Ковер залит кровью так щедро, что сделался красным.

Еще он заметил, до чего сильно истерзаны руки мертвеца – будто тот при жизни засунул их в огромный фрезерный станок. «Саливан не сдался без боя», – понял Лэйд. Истый ирландский волкодав боролся за свою жизнь, но даже он не смог совладать со звериной яростью противника. Тот рвал его, точно хищный зверь, повалив на пол, рвал так, что даже на стенах в десяти футах от тела осталась багровая капель вперемешку с клочьями вырванных волос и обрывками кожи. «Это не была ни гиена, ни волк, – понял Лэйд, едва удерживая взгляд на изуродованном лице Эйфа, бесстрастном и незрячем, с которого местами плоть была сорвана до самой кости. – Скорее акула или аллигатор. Что-то немыслимо кровожадное и неизъяснимо сильное».

А еще – способное тушить фонари, беззвучно двигаться и загодя просчитывать каждое свое нападение.

– Простите меня, Эйф, – пробормотал Лэйд, не в силах больше смотреть на распростертое тело, – ради Бога, простите меня.

Возможно, ему стоило позвонить и сообщить об убийстве. Достаточно одного слова, чтобы телефонистка соединила с ближайшим полицейским участком. Или даже… Лэйд подумал о том, что достаточно ему будет выдохнуть в трубку одно-единственное слово – «Канцелярию», – как без всяких услуг телефонистки его бесплотный голос, миновав проводами многие мили до Майринка, достигнет нужного адресата. И тогда…

По счастью, убийца избавил его от выбора. Вернувшись в прихожую, лавочник обнаружил лишь обломки телефонного аппарата. Сложное техническое устройство превратилось в эбонитовую труху.

«Этот мерзавец хитер, – подумал он, разглядывая коробку, из которой кто-то вырвал все потроха, и медные чашки звонка, раскатившиеся по всей комнате. – Хитер и…»

А потом в его сознании, обгоняя друг друга, полыхнули две белые вспышки сродни молниям.

Первая – Тасман-стрит находится в полутора милях от Хукахука. Убийца из Мэнфорд-хауса, кем бы он ни был, выследил констебля Саливана на другом конце Миддлдэка. Или же знал, где тот живет. Это значит…

Это значит, ничего не мешало выследить ему самого мистера Лэйда Лайвстоуна.

Он ощутил колючую судорогу за грудиной. Такую, что на миг перестал дышать.

– Слушай меня, ты, – процедил он сквозь зубы, вперив взгляд в потолок, – если одно из твоих отродий переступит ногой порог «Бакалейной лавки Лайвстоуна и Торпа», не говоря уже о том, чтобы причинить вред Сэнди, – клянусь, древняя рыбина, я вытащу тебя из той лужи, где ты прячешься, разделаю по заветам старика Хиггса и подам к столу с тушеными овощами!

Лэйд выскочил наружу и бросился бежать.

* * *

Он слишком давно не бегал.

Слишком часто позволял себе засидеться за обеденным столом, поглощая их совместные с мистером Хиггсом кулинарные изыски, и слишком много времени провел над кружкой в «Глупой Утке». На протяжении многих лет подобный образ жизни благоволил маскировке, но теперь, мчась вверх по Хейвуд-стрит, Лэйд проклинал каждый свой лишний фунт: отливаясь в секунды, эти фунты превращались в свинцовую гирю, которая неумолимо задерживала его.

Если он опоздал…

По счастью, на улице не было ни прохожих, ни локомобилей. «Повезло, – подумал он со злой усмешкой, ощущая, как где-то под ребрами болезненно расширяется от бега его несчастная печень, – иначе на следующий день об этом будет судачить весь Хукахука, сопровождая эту новость самыми нелепыми и противоречивыми слухами». Особенно, надо думать, воодушевится Макензи, этот старый шотландский мерзавец. Наверняка на следующем заседании Треста поинтересуется невзначай, слышали ли все о том, что в этом году Роял Аскот[58] будет проводиться на Хейвуд-стрит, а также о том, где можно сделать ставку на того представительного полного джентльмена, что так резво галопировал прошлым вечером…

Если, конечно, страшная смерть констебля Эйфа Саливана не станет более интересной темой для разговора.

«Нет, – подумал Лэйд, мучительно пытаясь удержать в груди рвущееся наружу со свистом дыхание. – Не станет, и ты сам знаешь об этом». Левиафан хитер, невероятно хитер, и неважно, разумен он или нет. Он не считает нужным прятаться от собственных созданий, населяющих остров и мнящих себя самыми обычными людьми. В очереди за свежей газетой джентльмены спокойно обсуждают разрушения, причиненные городу очередным демоническим поездом. Докеры, сплевывая на пол табачную жижу, кроют последними словами проклятых рыбоедов, из-за которых скоро в Клифе станет опаснее, чем в самом Скрэпси. Полицейские планируют очередную облаву на убежище угольщиков где-то под Лонг-Джоном…

Левиафан – слишком древнее чудовище, чтобы всерьез утруждать себя маскировкой. «Угольщики», «омнибусы», «рыбоеды», «китобои», «лудильщики» – все эти слова в новом Бангоре несут смысл столь зловещий, что способны свести с ума неосторожно сунувшегося на остров обитателя Глазго или Эксетера. Но урожденные обитатели не замечают ничего странного. Для них все это в порядке вещей, включая те вещи, при мысли о которых сам Лэйд ощущал между лопаток колючую ледяную изморозь.

Однако по какой-то причине в этот раз Левиафан прикрывает убийцу. А это странно. Это не в его характере. Благодаря своему дьявольскому отростку под названием «Канцелярия» Он скрыл чудовищную смерть троих человек в Мэнфорд-хаусе. Он стер память Эйфа, который невольно оказался замешан в этом деле. Наверняка он найдет способ сделать так, чтобы сам констебль Саливан быстро и без лишних тревог пропал из жизни Хукахука. Бесследно, как камешек, брошенный с мола в порту, который оставляет после себя лишь несколько концентрических кругов на поверхности.

И еще эти слова Капитана… Что он имел в виду? И почему, черт побери, он должен беречь мизинцы?..

Думать на бегу было чертовски сложно, мысли вспыхивали в такт срывающемуся с ритма сердцу, которое угрожало расколотить изнутри старую, как бочонок из-под сидра, грудь. Но Лэйд думал об этом, чтобы не впускать в голову все остальное. Например, потухший газовый фонарь перед бакалейной лавкой. Сэнди, лежащую возле кассового аппарата, бедную юную Сэнди, которая так любит украдкой читать Буссенара, Майн Рида и Уэллса, которая убеждена, что живет в самом спокойном месте Тихого океана…

Лэйд никогда не считал себя кроссарианцем. Доподлинно зная о могуществе тайных правителей Нового Бангора, окружая себя множеством ритуалов и будучи посвященным в оккультные секреты острова, он не унижался до молитв губернаторам острова – ни Монзессеру, покровителю торговцев и лавочников, ни Карнифаксу, Кровоточащему Лорду, властителю крови, ни всем прочим.

Но в тот миг, когда он, повернув, увидел тусклую звезду газового фонаря, сияющую над «Бакалейными товарами Лайвстоуна и Торпа», он безотчетно вознес молитву всем Девятерым.

* * *

Он не успел унять дыхание, открывая дверь, в груди предательски клокотало. Зазвенел старый надтреснутый колокольчик, дверь приветливо скрипнула ржавыми петлями, и даже этот звук сейчас показался ему мелодичным, как отзвук арфы в руках ангела. Он говорил о том, что их не касался воск. Самый прекрасный скрип на свете.

– Мистер Лайвстоун?

Глаза Сэнди округлились, когда он ввалился в лавку. Неудивительно. Учитывая, какое расстояние ему пришлось покрыть в самое короткое время от Тасман-стрит, он должен был выглядеть как загнанная лошадь.

– Хм-м-м-м-м… Да, мисс Прайс?

Сэнди, должно быть, уже собиралась уходить. Кассовый аппарат заперт, на столе – безукоризненная чистота. Лэйду не требовалось открывать гроссбух, чтобы убедиться: аккуратным почерком в него внесены все цифры продаж за сегодня без единой помарки или ошибки.

– Вы бежали, сэр?

Он с деланой небрежностью оправил на себе мокрый от пота пиджак.

– Кажется, за мной увязалась стая бродячих уличных коммивояжеров. Вы же знаете, эти голодные мерзавцы становятся сами не свои, учуяв запах чековой книжки! Пришлось улепетывать во весь дух.

Сэнди улыбнулась. Если она и находила его чувство юмора грубоватым, то скрывала это куда тщательнее, чем Новый Бангор – многие свои тайны.

– Я удивилась, что вы не вернулись после обеда из «Утки», но подумала, что у вас обнаружились срочные дела.

– Так и есть, – поспешно сказал Лэйд, – я совсем забыл про апрельский вексель Шапиро. Пришлось заняться им, но теперь-то все в порядке. Надеюсь, пара часов моего отсутствия не разорили лавку?

Сэнди покачала головой.

– Ничуть, сэр. Я отпустила мисс Перч полфунта масла за шесть пенсов, а мистеру Швайбу – консервированных абрикосов на шиллинг. У нас было небольшое недоразумение с миссис О’Донован относительно унции скипидара, которую она купила третьего дня, но я сбавила ей пенни, и все разрешилось наилучшим образом. Еще мистер Дорфус просил заказать для него при случае две баночки помады для волос «Роял Краун», и я записала все в тетрадь для заказов, а мистер Хайвс…

Сэнди передавала ему события дня, мгновенно сообщая все цифры с точностью до последнего знака после запятой, сохраняя на юном лице такую безмятежную улыбку, словно это в самом деле доставляло ей удовольствие.

Безумно хотелось пить, но он не стал браться за бутылку с сельтерской, чтоб его работница не заметила, как предательски дрожат у Лэйда пальцы.

«Подумай о другом, – эта мысль черным колючим угрем внезапно шевельнулась в его сознании. – В следующий раз, когда ты ее увидишь, у нее может не быть никакого лица».

– Что с вами, мистер Лайвстоун? – с тревогой спросила Сэнди. – Вам нездоровится? Это все давление, да? Дать вам воды с ромом?

«Ее лицо, – подумал он, борясь с желанием прикрыть глаза. – В следующий раз, когда мне придется отлучиться из лавки, я могу найти ее лицо в том же состоянии, что у Саливана или садовника миссис Гаррисон. С улыбкой, отдельно лежащей на полу».

– Не стоит беспокойства, мисс Прайс, – отозвался он через силу, расстегнув на жилете несколько пуговиц, – момент слабости. Вы же знаете, с возрастом старые раны все чаще напоминают о себе.

Сэнди, нахмурившись, налила ему в стакан воды и щедро разбавила сельтерскую со «Старым монахом» из пузатой бутыли, которую извлекла из-под стола.

Пойло было варварским, совсем не похожим на те коктейли, что мастерски готовил доктор Фарлоу, но Лэйд проглотил содержимое стакана одним глотком.

– Вот как? Старые раны? И что за раны болят у вас, мистер Лайвстоун?

Наверняка в этот раз ей было чертовски тяжело сдержать улыбку. Проще представить себе петуха, исполняющего итальянскую арию, или шотландца-мецената, чем старого толстого Чабба, рассудительного владельца бакалейной лавки, участником хоть какой бы то ни было завалящей войны. Она не знала о той войне, которую он уже двадцать пять лет вел со всем островом – со всем миром.

– Не знаю, но, судя по самочувствию, я получил их где-то между Битвой при Кресси[59] и Барселонской осадой[60].

– Вам еще нет шестидесяти, мистер Лайвстоун. Вы не старик.

Немного отдышавшись, он назидательно погрозил ей пальцем.

– Господи, Сэнди, ты столько времени работаешь на Лайвстоуна и Торпа, а до сих пор не поняла главного правила торговли. Если хочешь сбыть греческие оливки – уменьшай их возраст. Если хочешь сбыть мужчину – увеличивай!

– Я внесу это в наш прейскурант, – серьезно кивнула она, заправив спелый пшеничный локон за ухо. – Думаю, если не задирать цену выше двух шиллингов, мы сбудем вас еще до начала ноября.

– Тебе лучше бы думать о том, как сбыть тот бочонок скипидара, который я неосторожно купил и который до сих пор торчит тут. Он испорчен, и от него разит как от старого китобоя!

«Кажется, я привык к ней, – подумал Лэйд, отставив пустой стакан. – Не так, как привыкают к вещам, не так, как я привык к хитрому Дигги. Мисс Прайс молода, красива, обладает бесчисленным множеством достоинств, среди которых чувство юмора – лишь самое малое. Она находит удовольствие в том, чтобы днями напролет сидеть в пропахшей керосином каморке, украдкой читая книжку, и, кажется, не видит ничего ужасного в обществе старого брюзги мистера Лайвстоуна. А еще у нее превосходная память, но я искренне благодарен Новому Бангору за то, что он не сохранил в ней воспоминаний, где и когда мы с ней познакомились – и при каких обстоятельствах».

– Мне пора, мистер Лайвстоун. – Сэнди улыбнулась ему, поправив жакет. – Гроссбухи в порядке, если не считать тех каверзных восьми центов, что скрылись от нас во время ревизии, корреспонденция поставщикам отправлена. Я могу быть свободна?

Вероятно, она не вкладывала в эту фразу никакого особенного смысла, но Лэйд, услышав ее, стиснул зубы.

«Я могу быть свободна»?

«Нет, – подумал он, – к несчастью, не можешь. Это то единственное, чего я не могу тебе дать, Сэнди».

– Разумеется, мисс Прайс. Доброй ночи.

– Доброй ночи, мистер Лайвстоун. Я заварила чай с молоком: ночь будет сырой, вам пригодится…

«Я должен сделать это, – подумал Лэйд. – Не ради себя: я с самого начала знал, что мне не суждено живому покинуть Новый Бангор. Ради нее. Пусть даже это причинит ей чудовищную боль. Мне придется рискнуть. Иначе я не сумею разглядеть того, кто придет в сумерках».

– Мисс Прайс!

Она еще не успела выйти, только положила руку в тонкой перчатке на ручку двери.

– Что? Ах да, чайник в вашем кабинете, я же забыла вам…

– Есть кое-что, что мне нужно вам рассказать. Прямо сейчас, если вы не против.

Это был не тон мистера Лайвстоуна. Это был другой тон – голос, который очень редко звучал в Новом Бангоре.

Сэнди заморгала. Ресницы у нее тоже были пшеничного цвета.

– Конечно, я…

– Простите меня, мисс Прайс, – сказал он быстро. – Если я совершаю это, то только потому, что не хочу потерять вас. И мне искренне жаль за… все то, что вы испытаете.

Прежде чем она успела удивиться, Лэйд прикрыл глаза и быстро произнес:

Произнося это, он сам испытывал физическую боль. Словно каждая строка была тупым кинжалом, который он вгонял между ребер. Но он знал, что останавливаться нельзя: малейшая пауза или неточность в интонации погубит страшный невидимый узор, обрекая Сэнди на дополнительные мучения.

Закончив, он еще несколько секунд не решался открыть глаза. Хоть и чувствовал: получилось. Чувствовал по той мгновенно воцарившейся в лавке колючей, подернутой холодом тишине.

Сэнди Прайс стояла на прежнем месте, но что-то в ее облике неуловимо изменилось. «Улыбка, – понял он, – с ее лица пропала улыбка». То, что заняло ее место, больше напоминало оскал.

– Ну здравствуй, Лэйд Лайвстоун, старый хитрый дрочила. Значит, не сдох еще, свинячье отродье? А жаль. Я бы охотно полакомилась требухой из твоего живота!

* * *

– И ты здравствуй, Полуночная Сука, – спокойно произнес он, – приятно знать, что мы оба ощущали разлуку все это время. Что же до трапезы… Мне кажется, уже немного поздно для ужина, но, если желаешь, у меня есть холодная телятина с горчицей.

Сэнди ухмыльнулась. Эта гримаса так ей не шла, что лицо на миг показалось ему незнакомым. Все его черты вдруг исказились, будто под тонкой бледной кожей мисс Прайс обнаружились дополнительные мимические мышцы.

– Телятина? Я бы охотно отведала твои уши с грибной подливкой. Твою еще горячую от крови селезенку, вырванную из живого тела. Может, немного печени с кориандром…

– Я помню, что у нас с тобой есть разногласия по части кухни, – кивнул Лэйд. – Кажется, в конце концов это и привело нас к… ссоре.

Зубы Сэнди издали негромкий клацающий звук. Он мог показаться невыразительным, но Лэйд знал, что по сравнению с ним даже рык голодного ягуара – ничто, столько в нем было затаенного, давно сдерживаемого голода. Голода, который невозможно утолить.

– Старый добрый Тигр. Бессильный, постаревший, годный лишь на половик перед камином, но все так же шутит, как и раньше. Очаровательно. Меня всегда это подкупало. Обещай мне, что будешь шутить, когда я погружу руки в твои кровоточащие потроха! Пока буду нанизывать твои кишки себе на шею, точно изысканное ожерелье…

Лэйд пожал плечами. В присутствии Полуночной Суки удерживать контроль над собственным телом было невыносимо тяжело. Оно само норовило отшатнуться в сторону, будто безотчетно ощущая в замершей у двери хрупкой девушке что-то столь чужеродное, что даже воздух вблизи нее делался ядовитым.

– Как мило. Иногда мне кажется, ты так много времени провела в человеческом обществе, Полуночная Сука, что сама отчасти сделалась человеком.

Существо, бывшее когда-то Сэнди Прайс, зашипело. Оно стояло в прежней позе, словно замерзло в воздухе, лишь на лице сменяли друг друга жуткие и неестественные гримасы, превращавшие миловидное лицо в жуткие посмертные маски человекоподобных чудовищ. Зубы время от времени жадно клацали, точно пытаясь ухватить живую плоть.

– АХ, ЧАББ. ВСЕ ТАК ЖЕ ХРАБРИШЬСЯ, ЗЛОВОННАЯ ПАДАЛЬ, ВСЕ ТАК ЖЕ ПЫТАЕШЬСЯ ДЕРЖАТЬ ЭМОЦИИ ПОД КОНТРОЛЕМ, НЕ ПРИЗНАВАЯСЬ ДАЖЕ САМОМУ СЕБЕ, ЧТО ТВОИ ВНУТРЕННОСТИ ПРЕВРАТИЛИСЬ ОТ СТРАХА В СМЕРЗШИЙСЯ КУСОК ДЕРЬМА.

Это было похоже на порыв ветра из глубин ада. В голосе не было человеческих модуляций, он состоял не из тех звуков, которые в силах издать человеческое горло. Это были скрежещущие колеса, которые дробят чьи-то кости. Кипящее масло, с шипением льющееся на плоть. Скрип тупых ножей, скользящих по кости.

– Довольно, – Лэйд поморщился, – твой демонический рык не производит на меня должного впечатления.

– Я БУДУ ВЕЧНО ОБЛИЗЫВАТЬ ТВОИ ПУСТЫЕ ГЛАЗНИЦЫ, ОБРАМЛЕННЫЕ СЛАДКИМ СОЧНЫМ МЯСОМ. Я БУДУ ЛАСКОВО ЩЕКОТАТЬ ЯЗЫКОМ ГНИЛОСТНЫЙ ПРОВАЛ ТВОЕГО НОСА. Я РАЗОРВУ ТВОИ ИСХОДЯЩИЕ КРИКОМ ЛЕГКИЕ, ЧТОБЫ СЪЕСТЬ ИХ, КАК ИЗЫСКАННЫЙ ДЕЛИКАТЕС…

– Хватит! – громко приказал Лэйд. – Иначе прикажу тебе убираться обратно, грязная демонесса. Посмотрим, как улучшит твой характер и аппетит еще пара лет заточения!

Челюсти Сэнди хрустнули, возвращаясь в естественное для человеческого существа положение. А мгновением позже ее губы сложились в улыбку. Похотливую улыбку, которая выглядела чужеродной на побледневшем лице девушки. Чужеродной, но – Лэйд вынужден был это отметить – чертовски соблазнительной.

– Ах, Чабб, Чабб… – заворковала Полуночная Сука, по-кошачьи сладко жмурясь. – Ты тоже ничуть не изменился за эти годы. Как это на тебя похоже! Все так же изображаешь несгибаемого воина, а сам сковал беспомощную девушку цепями, точно беглого каторжника! Как это глупо, как нелепо! Ты ведь вовсе не такой жестокий тигр, которым хочешь казаться!

– Я знаю, на что ты способна, Полуночная Сука. Видел собственными глазами.

Демонесса надула губки.

– Или… Хм-м-м. Или ты нарочно заставляешь меня находиться в столь беспомощном и унизительном положении? Святой тунец! Мне следовало подумать об этом раньше! Быть может, только женская беспомощность и позволяет тебе ощущать себя мужчиной, тешить угасающее естество? О, бедный мой Лэйд, не переживай, это вполне нормально для мужчин твоего возраста, хоть и немного… обидно, должно быть.

Лэйд поморщился.

– Мы проходили это, Сука. И искушение, и оскорбления.

– Тогда освободи меня, – мягко попросила она, – прочитай еще один свой дурацкий стишок. Дай мне, по крайней мере, размять ноги! Во имя Господа и Дьявола, ты даже не представляешь, что это такое – ощущать реальный мир, но быть не в силах к нему прикоснуться. На одну минуточку, Лэйд!

Он покачал головой.

– Не думаю, что стану это делать. Я все еще хорошо помню, на что ты способна, дьявольское отродье. И каких сил мне стоило надеть на тебя собачий ошейник.

Полуночная Сука не разозлилась, как он ожидал, мгновенно превратившись, по своему обыкновению, в изрыгающее проклятья чудовище, бьющееся в невидимых цепях. Не попыталась разжалобить его. Не гипнотизировала взглядом, мерцающим и тусклым одновременно. Вместо этого она усмехнулась.

– Ну, Тигр! Мы ведь оба знаем, что тебе придется это сделать.

Лэйд нахмурился. Он позабыл, что в природе Полуночной Суки не только дьявольская кровожадность, но и дьявольская же проницательность. А она, конечно, не забыла про его слабости.

– Отчего бы?

Демонесса рассмеялась. Жуткий это был смех – словно кому-то неспешно дробили камнями кости.

– Мы оба знаем правила игры, ведь так? Если ты вызвал меня, невзирая на бурление в мочевом пузыре, значит тебе нужны мои услуги. И ты всерьез надеешься, что я стану тебе помогать, обращаясь так с дамой?

– Ты не дама, – буркнул Лэйд, – ты чудовище из адской бездны.

Полуночная Сука улыбнулась. Несмотря на то, что анатомия человеческого лица была несравненно беднее ее собственной, некоторые ее улыбки можно было считать весьма опасным оружием. Особенно когда они возникали на омертвевшем лице Сэнди Прайс.

– У каждой женщины есть право быть чудовищем, по крайней мере несколько дней в месяц. Не хочешь же ты осудить меня только за то, что я пользуюсь этим правом чаще положенного? Дай мне вздохнуть, Taureira[62]! Иначе никакой сделки! Подрочишь себе вялой старческой рукой и отправишься спать. Расслабь цепи, Лэйд!

Он вздохнул. Каждый человек, уверенный в том, что в силах торговаться с демоном, или слишком слабоволен, чтобы принять правду, или слишком глуп. Это не сделка, это череда компромиссов и уступок, которые медленно волокут тебя в распахнутую пасть ада.

– Хорошо, – сказал он, – сейчас.

– Уолт Уитмен, – задумчиво произнесла Полуночная Сука, точно вслушиваясь в эхо уже угасших стихов, – мужеложец и дикарь, но по-своему забавен. Жаль, наше знакомство с ним длилось не очень долго. Ему бы понравилось здесь, на острове. Новый Бангор нашел бы, чем утолить его вечную жажду – как и вечную похоть. Признаться, я ожидала от тебя чего-то более консервативного, Тигр. Изжеванную сентенцию кого-то из елизаветинцев, например, или…

Ее прыжок был столь стремителен, что Лэйду показалось, будто вокруг демонессы затрещал сам воздух, не поспевая за ее движением. Этот удар должен был размозжить все кости в его теле, вывернуть его наизнанку, заставить лопнуть под чудовищным давлением грудь, разорвать в кровоточащие клочья…

Она замерла в футе от него – остервенело рычащее существо с оскаленной пастью и скрюченными, обратившимися в когти пальцами, стонущее и хохочущее одновременно.

– Женская несдержанность, – вздохнул Лэйд преувеличенно серьезно, – как много неприятностей всем нам она подчас причиняет!

* * *

Полуночная Сука заскрежетала зубами. Обретя контроль над Сэнди, она почему-то не обрела сходства с человеком. Ее тело держалось в неестественной позе, так, будто она не привыкла ни к его устройству, ни к его весу. Руки выгибались под странным углом, словно забыли устройство своих суставов. Пальцы дергались, ощупывая что-то невидимое. Лицо гримасничало, принимая чудовищные формы, а глаза напоминали наполненные ядовитым дымом провалы бездонных шахт.

– АХ ТЫ ТРУСЛИВЫЙ ОБОССАННЫЙ НЕДОМЕРОК. ДУМАЕШЬ, МОЖЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ, СТАРЫЙ НИКЧЕМНЫЙ СКОПЕЦ? Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ПОЖИРАТЬ СОБСТВЕННЫЕ КИШКИ – ФУТ ЗА ФУТОМ. Я БУДУ ЗАПУСКАТЬ ЯЗЫК В ГНОЯЩИЕСЯ ЯЗВЫ НА ТВОЕМ ТЕЛЕ, Я…

– Довольно, – Лэйд устало поморщился, – я сделал, что ты просила. Но даже собака должна знать предел своей цепи. Ты не в силах причинить мне вред, Полуночная Сука, как не в силах и покинуть этот дом. Да, я старый тигр. Но тигров, которые от старости глупеют, отстреливают охотники или сжирают крокодилы. А я, как видишь, еще жив.

Демонесса рассмеялась. Из исходящего проклятиями и дьявольскими стонами чудовища, бессильно беснующегося в шаге от него, она мгновенно превратилась в смущенную девушку, виновато опустившую подбородок.

– Ох, извини, пожалуйста, Лэйд. Сама не знаю, что на меня нашло. Долгий голод, как и долгий целибат, ужасно действуют на нервную систему. Тебе ли этого не знать?

– Хватит. Я давно пресытился и твоими обещаниями, и твоими угрозами, Полуночная Сука. Ты знаешь, почему ты здесь.

– Ты хочешь меня трахнуть? – Демонесса подняла на него большие невинные глаза Сэнди Прайс, которые в то же время не были ими. – Почему нет? Я знаю, ты вожделеешь это юное тело. Признаться, я и сама к нему небезразлична. Оно такое… Забавное. Податливое, мягкое… М-м-м-м-м… Немного не то, к чему я привыкла, но, если подумать…

Сладострастно постанывая, Полуночная Сука закатала рукав платья и прильнула к собственной руке извивающимся в поцелуе языком. Зрелище было жутковатым и возбуждающим одновременно. Словно воплощенная человеческая похоть или какая-то противоестественная и страшная пародия на нее.

«Нет, – подумал Лэйд, – от совокупления с демонами мне на какое-то время придется отказаться. Слишком уж много это рождает проблем и недоразумений».

– Я позвал тебя потому, что ты лучше многих знаешь сумерки Нового Бангора. Его затаенную изнанку, где хищники часто не оставляют следов.

Полуночная Сука с интересом разглядывала поалевшую от лобзанья кожу предплечья. Если бы Лэйд знал ее меньше, мог бы предположить, что это зрелище занимает ее всю без остатка.

– Ты служишь Левиафану, но вместе с тем не принадлежишь ни одному из его девяти вассалов. Та тварь, присутствие которой я ощущаю в последнее время, тоже. Это делает вас в некотором роде родственниками, не так ли?

Демонесса улыбнулась. Будь она человеком, Лэйд бы даже сказал, что в этот миг она выглядела польщенно.

– Ты позвал меня потому, что ты боишься, Тигр. Отчаянно боишься и сам не хочешь в этом признаться. Ты встретил хищника, которого прежде не встречал. Быть может, более сильного, более опасного, более самоуверенного, чем ты сам. И впервые – на йоту более быстрого. Это немного беспокоит, да?

Лэйд мысленно усмехнулся. Пытаться спрятать мысли от демона не проще, чем кассовый аппарат – от фискального инспектора. Любую его мысль она применит против него. Любое чувство обратит в оружие. Ему стоит быть еще осмотрительнее и осторожнее, чем прежде.

– Я хочу найти его, – согласился он, – и обезвредить. До того, как это создание успеет причинить еще кому-то страдания.

– Тогда мы с тобой в разных лодках, папаша. – Полуночная Сука фамильярно подмигнула ему. – Мне бы не хотелось мешать братику развлекаться.

Лэйд покачал головой.

– Это не демон. Я перепробовал все свои амулеты в ту ночь, в Мэнфорд-хаусе. Это… что-то новое. Что-то, состоящее в родстве с Левиафаном, но в то же время словно действующее самостоятельно. Я отчетливо ощущаю, как Он покрывает это существо. Как… свое юное дитя, или интересный биологический вид, или… эксперимент. Левиафан иногда склонен так поступать. Это очень любопытное чудовище.

Полуночная Сука с интересом слушала его, кружа по комнате. Ее грация не имела ничего общего со сдержанной манерой Сэнди. Хищная, стремительная, порывистая, она в какой-то миг замирала посреди комнаты, будто впитывая что-то невидимое, или улыбалась – так, что у Лэйда мурашки катились за шиворот колючими муравьями.

– Ты позвал меня не для того, чтоб сказать все это. Ты позвал, чтобы спросить. Так спрашивай, Лэйд Лайвстоун. Спрашивай, но помни: за каждый твой вопрос я назначу цену.

«Как будто я мог забыть об этом, паскудная ты тварь, – подумал Лэйд. – Как будто я мог забыть».

– Откуда появились брауни?

Полуночная Сука расхохоталась, как будто этот вопрос доставил ей искреннее удовольствие.

– Почему ты считаешь, будто они появились откуда-то? Быть может, они живут на острове куда дольше тебя. Задолго до того, как к острову приткнулись первые корабли поселенцев или пироги полинезийцев…

– Нет, – спокойно и холодно возразил он, – это не так. Я слишком много лет провел в Новом Бангоре и знаю изнанку многих его фокусов. Мне приходилось встречать разумных скатов и акулоподобных людей, живых мертвецов и прочую чертовщину, от одних только воспоминаний о которой меня тянет к нужнику. Но домашние лилипуты… Нет, ни разу. Он создал их, твой хозяин. По какой-то одному ему ведомой причине. И я хочу знать зачем. Отвечай! Какая цена за этот вопрос?

Полуночная Сука замерла, бессмысленно комкая пальцами кружевную шаль. Эти пальцы все еще казались тонкими пальцами Сэнди Прайс, но Лэйд знал, что в них заключено достаточно силы, чтобы распотрошить взрослого мужчину как цыпленка, в мгновение ока. Если они до сих пор не обагрились его собственной кровью, то лишь потому, что он проявил достаточно осторожности и терпения.

– У этого вопроса нет цены.

– Скорее я поверю в бескорыстность голодной гиены, чем в твою, – усмехнулся Лэйд, – что ты хочешь за ответ?

– Ничего. Согласись, было бы нечестно требовать плату за вопрос, ответ на который тебе известен. Ах, знал бы ты, мой несчастный полинявший Тигр, как часто дьявола упрекают в любви к мошенничеству и крапленым картам. А зря!.. Ложь – никчемное оружие дилетанта. Поверь, наилучшее орудие для самых чудовищных преступлений и самых ужасных страданий – обычная правда. Надо лишь уметь ее использовать.

– Не заговаривай мне зубы! – рявкнул он. – Я…

– Ты знаешь ответ. Сам догадался, когда увидел у нее в келье книгу со сказками.

Книга со сказками. Он вспомнил томик в ярком переплете. Вспомнил неподвижную женщину с пустым лицом и черными как уголь глазами. Мертвый, проникнутый вечной прохладой безвкусный воздух…

– Монахини из приюта читали ей сказки, чтоб утешить. – Он произнес это осторожно, точно пытался нащупать путь перед собой, двигаясь сквозь болото. – А что они еще могли сделать для парализованной семилетней девочки, которую изувечила родная мать? Истории, которые она любила с детства: «Малютка брауни», «Я – сам», «Находчивый коротышка», «Шляпа из наперстка»… Наверно, в семь лет у нее в жизни больше ничего и не осталось, кроме своей койки и этих сказок. Слушая их, страдая от боли и ужасных воспоминаний, она представляла их себе – добродушных малышей в скроенных из платков сюртуках, невидимых помощников, готовых незримо прийти на помощь хозяйке. Ей, маленькой девочке, при жизни замурованной в каменный склеп, очень не хватало таких помощников.

Полуночная Сука, замерев неподалеку, смотрела на него с интересом, почти завороженно.

– У тебя хорошее воображение, Лэйд, – заметила она, внезапно облизнувшись, точно ощутила парящий в воздухе запах чего-то вкусного, – как у одного парнишки в дурацком костюме, которого я знала много лет назад. У него тоже была отчаянная фантазия, но ему недоставало смелости удержать ее в узде…

Лэйд не обратил на нее внимания.

– И в какой-то момент мысли маленькой девочки, набрав необходимую плотность, пробудили одно дремлющее древнее чудовище. Укололи Его в толстое брюхо, заставив распахнуть веки. Я не думаю, что Оно помогло ей из жалости. Чудовища не способны испытывать жалость. Но иногда они бывают весьма любопытны. Оно создало брауни из воздуха. Воплотило их в жизнь, подчиняясь ее безотчетным мыслям.

Полуночная Сука изобразила гримасу разочарования.

– С моей стороны было благоразумно не называть цену. Ты и так знал все. Разве что сделал небольшую ошибку. Видишь ли, брауни возникли задолго до того, как ее любящая мать взяла в руки мясницкий топор.

– Вот как?

– Ну конечно. – Демонесса улыбнулась. То ли в этот раз ее лицедейство смогло обмануть Лэйда, то ли она нашла выгодное освещение, но улыбка получилась почти грустной. Почти человеческой. – Она думала о брауни задолго до того, как обзавелась койкой в приюте Святой Агафии. Еще в те времена, когда несчастная вдова стегала ее поперек спины стальной цепочкой от часов. Когда душила ее накрахмаленными полотенцами. Когда заставляла ее класть руку на утюг, полный раскаленных углей. Когда…

Лэйд ощутил, что его сейчас вырвет.

– Хватит! – крикнул он. – Еще слово – и я упрячу тебя обратно до конца твоих дней!

Полуночная Сука удовлетворенно кивнула.

– Вот видишь? Правда может причинить куда как больше увечий. Ложь – лишь ее бледный призрак, оружие бессильных…

– Левиафан создал брауни в утешение больной девочке. Но, кроме них, Он создал еще кое-что, верно? Нечто куда менее безобидное.

Демонесса молчала, делая вид, что с интересом изучает устройство человеческих пальцев. В этот миг она походила на кошку, играющуюся с собственными когтями.

– Полуночная Сука!

– Да? Ах, извини, Тигр, я немного задумалась.

– Брауни были лишь опасной игрушкой, которая в какой-то момент сделалась разумной и попыталась поквитаться за обиды семилетней Амиллы. Но не единственным его даром. Я видел тела. Их убили не брауни. Что еще Он дал?

– Извини, я думала, что джентльмены платят наперед. – Полуночная Сука примерила очередную улыбку, невинную и искреннюю. – Ты задал вопрос. Ты знаешь правила.

– Хорошо, – устало произнес он, – что ты хочешь?

– Серебряный пенни. Игрушечную лошадку с шелковой гривой. Волшебный фонарь с картинками!

Лэйд едва не задохнулся от злости.

– Клянусь Левиафаном и всеми Девятью его выблядками, если ты будешь со мной играть, я причиню тебе такие муки, что…

– Моя цена – одна ночь.

Лэйд ощутил желание рыкнуть, как всамделишный тигр.

– Черт! Я думал, мы уже закончили с этим!

– Не твоя, старик. – Полуночная Сука удивительно мелодично рассмеялась. – Одна ночь мисс Прайс, исполненная самых страшных кошмаров, от которых она бессильна будет даже проснуться. О, я буду мучить ее самым изощренным образом, а я знаю в этом толк, Лэйд! Она будет умирать тысячи раз, в страшных мучениях. И воскресать, чтоб снова и снова принимать новую пытку, которую я для нее придумаю. Она проживет сто лет боли и ужаса за одну только ночь. А наутро ничего даже не вспомнит.

Тупая игла кольнула его куда-то под сердце. Он вдруг вспомнил маленькие гарпуны китобоев, которыми те пронзают свою плоть. Кажется, только что у него в груди засел такой гарпун. Маленький, но очень острый и тяжелый.

– Мне кажется, мои кошмары удовлетворят тебя гораздо больше, – произнес Лэйд, помедлив. – К чему это лицемерие?

– Нет. – Зубы демонессы, сомкнувшись, издали опасный металлический щелчок. – Ее ночь. Не твоя.

Лэйд знал, что не вправе показывать слабость. Перед лицом демона это было равносильно самоубийству: почуяв, тварь будет тянуть ее, как пряжу, упиваясь его мучениями. Для них всех будет лучше, если он оборвет эту нить сразу.

Одна ночь страшных мучений для Сэнди, за которую он, Лэйд Лайвстоун, будет в ответе. Человек, которого она искренне считает своим другом. Одна ночь, которая может спасти многих других людей от мучительной смерти.

– Я согласен. – Ему показалось, что слова оборачиваются на языке горьким серым песком, заставляющим задыхаться. – Теперь отвечай.

Полуночная Сука восторженно захлопала в ладоши.

– Наконец-то! Узнаю старого Тигра! Плевать на всех, лишь бы спасти свою драгоценную полосатую шкуру. Ты ведь решился на этот шаг не потому, что милосерден, правда? Ты просто сам ощущаешь жар, зная, как близко к тебе подобрался тот, чье имя тебе даже неизвестно.

«Господи, что я наделал? Бедная, бедная моя Сэнди. Как я…»

– Отвечай, – приказал он.

Полуночная Сука вздохнула с показным огорчением – и в ту же секунду фиглярствующая маска упала с нее, открывая истинное лицо, холодный лик демона с горящими едкой ртутью глазами.

– То создание, что идет по твоему следу, не было создано Левиафаном. Оно – не Его эксперимент. Не Его шутка. Даже не Его палач. Оно… Вы, люди, наверно, назвали бы его внуком Нового Бангора.

Лэйду потребовалось секунд пять, чтобы понять. И вдвое больше, чтоб разомкнуть внезапно запекшиеся губы.

– Его создал не Левиафан, – осторожно произнес он, будто пытаясь проверить, как это должно звучать, – его создали… брауни?

Демонесса легко кивнула.

– Забавно, правда? Малыши, неспособные использовать оружие страшнее швейной иглы, породили существо, стократ более опасное, чем белая акула-людоед. Кто бы ожидал от них? Нагадить в столовый сервиз, разбросать уголь – это в их духе, но такое…

– Брауни, порожденные островом, сами нашли способ создать чудовище?

– Поставь себя на их место, Лэйд! Эти коротышки не опаснее домашней мыши. Конечно, они задали небольшую трепку вам с Саливаном, но не смогли одолеть никого из вас.

– Чтобы убить старуху, не надо обладать большой силой!

– И да, и нет. Старая блядь миссис Гаррисон была не самым опасным противником. Но ведь оставались ее служанка и ее садовник. Телефон, фонари, дверные замки, соседи… Мир вокруг очень сложен и опасен, когда планируешь тройное убийство, но при этом в тебе всего дюйм роста! Никогда не задумывался об этом?

«Нет, – подумал Лэйд. – Я о многом не задумывался все эти годы. Может, потому, что подчинил все мысли одному желанию – сохранить жизнь и рассудок. В таком положении даже лишние мысли иногда могут быть источником опасности».

– Книга.

Лэйд встрепенулся.

– Что?

– Книга, Тигр. Ты собирался спросить, как у них это получилось. И я отвечаю: книга.

– Но я не…

– Не задал вопроса? Ничего, – Полуночная Сука подмигнула ему, – посчитаем это проявлением доброй воли с моей стороны. Будем в расчете, если ты позволишь мне сожрать твою дымящуюся печень. Тебе, конечно, этот момент кажется далеким, но уверяю, мне уже впору повязывать салфетку. Книга, Лэйд.

– Что за книга? Книга сказок?

– Нет, черт. Совсем другая. Книга из библиотеки Мэнфорд-хауса.

– Я не заметил там библиотеки, – машинально произнес Лэйд.

– Неудивительно, она совсем невелика. Но вот одна книга из нее была весьма… любопытна. Тебе это, конечно, неизвестно, но, прежде чем осесть в Новом Бангоре, мистер Одрик Аймон Гаррисон, инженер, несколько лет работал по контракту на французов в Порт-о-Пренс. Это в Карибском море. Тамошние аборигены издавна испытывают слабость к слову веры. Как полли Нового Бангора породили кроссарианство, смешав христианство с великим множеством собственных табу и культов, так местные аборигены создали свою собственную религию. Весьма… любопытную в некоторых аспектах, должна признать.

– Вот как…

– Останься книга в Порт-о-Пренсе, эта религия так и была бы примитивным культом с варварски пафосными ритуалами и никчемными божками. Годной разве что в качестве забавного казуса да нескольких остроумных анекдотов, которыми перекидываются между собой европейские антропологи. Но вместе с мистером Гаррисоном она пересекла Тихий океан и оказалась в Новом Бангоре.

– И воплотилась в жизнь, – тихо произнес он.

Демонесса изящно развела руками. Несмотря на то, что ее пальцы сейчас ничуть не походили на дьявольские когти, этот жест выглядел зловещим и пугающим.

– Ты сам говорил, некоторые чудовища любопытны от природы. Иной раз они претворяют в жизнь некоторые забавные устремления и мысли. Будем считать это научным интересом.

– Дальше! Что стало с книгой?

– Брауни наткнулись на нее. Не сейчас. Много лет назад. И она показалась им куда интереснее сочинений Хаггарда, Лэма и Дженкинса. Они распустили ее на листки и долго увлеченно читали. Ночью, на кухне, при свете украдкой зажженной свечи. Среди множества ритуалов был один, показавшийся им особо занятным. Он был непрост, этот ритуал. Он требовал сложных приготовлений и долгой напряженной работы. Но кому, как не брауни, знать, что такое трудолюбие?..

Лэйд с трудом подавил желание размашисто перекреститься. Скорее всего, из-за присутствия демонессы: без сомнения, она бы восприняла этот рефлекторный жест насмешливой бранью. Сейчас у него не было на это времени.

– Мы говорим о брауни-оккультистах? Эти маленькие недоумки смогли призвать к себе на помощь какое-то потустороннее существо?

Полуночная Сука плотоядно улыбнулась.

– У них было много времени, милый. Многие годы. И они знали, ради чего на это идут. Что удивительного в том, что их труды в конце концов увенчались успехом?

Лэйд кивнул самому себе.

– Вот почему крысы из Канцелярии не уничтожили это отродье, как уничтожили призвавших его брауни. Левиафана тоже забавляет эта ситуация, верно? На короткий миг Он воспрянул ото сна, чтоб посмотреть, к чему приведет этот странный, не им запущенный эксперимент… Его беспокойный внук, увлеченный своей целью…

– О, ты и сам об этом узнаешь, – многозначительно пообещала Полуночная Сука, не скрывая хищной ухмылки, – в самом скором времени. Дело в том, что ты невольно сам стал частью этого эксперимента.

– У меня и в мыслях не было!

Она кивнула.

– Возможно. Но ты вторгся в Мэнфорд-хаус. И выбрал для этого чертовски неудачный момент. Ты вместе со своим мертвым дружком Саливаном погубил многих брауни, а ведь то существо, которое они освободили, ощущало с ними крепкую связь. Они даровали ему жизнь, а это кое-что да значит. Даже для нашего племени.

– Канцелярские крысы перетравили без счета брауни газом!

В сладком до отвращения голосе демонессы Лэйду послышалась легкая укоризна.

– Ах, Тигр… Канцелярия не борется с Новым Бангором, она лишь устраняет… неудачные последствия его опытов и экспериментов. Заставляет его сдерживать свои фантазии в узде. Кому, как не тебе, знать это!

– Она мстит. Эта тварь мстит мне!

Полуночная Сука одобрительно кивнула.

– Да. И не успокоится, пока не растерзает тебя в клочья. Оно идет по твоему следу, Лэйд. Незримое, бесшумное, вечно голодное… Черт, иногда мне кажется, я даже завидую своему маленькому братишке… или сестренке. Да, мы с ним отчасти родственники, поэтому я кое-что о нем знаю. А о том, чего не знаю, догадываюсь. Поверь, тебе очень не понравится встреча с ним.

Лэйд выпятил грудь.

– Я встречался со многими отродьями Левиафана. И многих отправил обратно к создателю.

– Только не это. – Демонесса обольстительно улыбнулась, проведя кончиком алого языка по побледневшим губам Сэнди Прайс. – Это – лучшее. В своем роде, конечно. Оно быстрее, хитрее, сильнее тебя. И еще – очень, очень голодно.

– Что оно такое? – жестко спросил Лэйд.

Полуночная Сука что-то промурлыкала под нос, с интересом разглядывая ухоженные ногти Сэнди.

– Кажется, я только что придумала один забавный кошмар для мисс Прайс. Знаешь, в ее дальней кладовке для постыдных воспоминаний можно обнаружить очень интересные находки…

– Что оно такое? – Лэйд повысил голос. – Давай, называй цену, плотоядная сука!

Демонесса улыбнулась. Улыбкой, которой Лэйд прежде не замечал в ее арсенале.

– Одна ночь свободной охоты.

– Что?

– Одна ночь свободы. За пределами дома. Мне ужасно надоело сидеть взаперти, Тигр. Мне нужен свежий воздух. Свежая кровь. Ну, что же ты? Я просто немного развлекусь. Прогуляюсь по Шипси или Клифу. Может, забегу на минутку в Редруф. Знаешь, даже ночью там много прохожих… А еще – много соблазнительно распахнутых дверей… Мисс Прайс очнется утром, как обычно, разве что немного разбитая. Я обещаю, что попытаюсь стереть все следы крови перед ее пробуждением. Я скромна – я не возьму чрезмерно. Жизнь приучила меня находить многие удовольствия даже в малом. Человек пять. Может, шесть…

Лэйда замутило. Она опять нашла способ обмануть его. Окрутила словами, чтобы запустить ледяные когти прямо ему в душу, обнаружив слабину. Раньше ей такое не удавалось. Она права, тигр постарел.

Полуночная Сука внезапно заливисто расхохоталась.

– Ох, Лэйд! Видел бы ты свое лицо! Какой изысканный коктейль из трусости, малодушия, отчаянья и надежды! Мне это по душе! Не хватает только кубика льда и щепотки лимонной цедры! Что, уже хочешь поджать хвост? Не беспокойся, мое предложение не было сделано всерьез.

– Что это значит?

– Я пошутила. – Демонесса хищно осклабилась. – Хотела понаблюдать за твоей беспомощностью, Тигр. Я не отвечу на твой вопрос, даже если предложишь вдесятеро бо́льшую цену. Это мое право.

– Но… почему?

Полуночная Сука приблизилась к нему так близко, что ее бледное лицо с горящими глазами оказалось напротив его собственного. Он ощутил легкий запах жасминового мыла, которым обычно пользовалась Сэнди. И легкое сернистое испарение из оскалившегося демонического рта.

– НЕ ХОЧУ МЕШАТЬ СВОЕМУ БРАТИШКЕ ИЛИ СЕСТРЕНКЕ НА ОХОТЕ. НО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗНАЛ, ЛЭЙД ЛАЙВСТОУН. КО-ГДА ТЫ СКОРЧИШЬСЯ, ПЫТАЯСЬ ПРИЖАТЬ РУКИ К ВЫГРЫЗЕННОМУ ЖИВОТУ, Я НЕЗРИМО БУДУ РЯДОМ. Я БУДУ ЛАКАТЬ ГОРЯЧУЮ КРОВЬ ИЗ ТВОИХ РАСТЕРЗАННЫХ РУК. Я БУДУ ВГРЫЗАТЬСЯ В ТВОЙ СКАЛЬП, ЕДВА ДЕРЖАЩИЙСЯ НА ЧЕРЕПЕ. Я…

Она пошатнулась и едва не упала, Лэйд успел удержать девушку за плечи. Мягко и осторожно, как берут случайно опустившегося на ладонь мотылька. Весила она, кажется, и того меньше.

Веки Сэнди затрепетали, а когда распахнулись, за ними уже не было ядовитого ртутного блеска. Вполне обычные человеческие глаза, голубые, как открытое море на рассвете, и вполне по-человечески испуганные.

– О, мистер Лайвстоун…

Он поспешно отступил в сторону, убедившись в том, что она держится на ногах. Но все равно еще несколько секунд ощущал предательский аромат жасмина, заблудившийся в его бакенбардах.

– Если ты намереваешься еще раз упасть в обморок, учти, в моей лавке нет английской соли, – пробормотал он, – разве что лавровый лист…

– Сварите из меня суп? – Сэнди беспомощно улыбнулась. – Кажется, я… Кажется, мне…

– Это все нашатырь, который юные девицы нюхают для похудания! – поучительно провозгласил он. – Я всегда говорил: чем морить себя голодом, лучше съесть добрый кусок свиного окорока с подливкой и выпить пинту легкого пива. Мистер Хиггс имеет на этот счет очень авторитетное мнение!

Она быстро пришла в себя. Очень быстро. Щеки немного порозовели, глаза вернули привычный блеск. У молодости, как бы ее ни корили, много достоинств. Лэйд не сомневался в том, что Сэнди благополучно дойдет до дома. Немного утомленная после хлопотного дня, но не сохранившая в воспоминаниях ничего дурного. Она еще не знает, какой ад развернется, как только она сомкнет веки… Лэйд почувствовал накатывающую на него тяжелыми приливными волнами дурноту.

– Вы и сами… немного бледноваты, – осторожно сказала Сэнди, – выпейте, пожалуйста, чаю с молоком, что я для вас оставила.

– Конечно. Выпью. О, вот еще что, мисс Прайс…

– Да?

– Завтра в лавку не приходите. И послезавтра. И… до конца недели.

Сэнди застыла, недоверчиво глядя на него.

– О нет. Только не говорите, что…

Лэйд закатил глаза.

– Господи, нет! Ты не уволена. Я же сказал: до конца недели! Просто я хочу провести большую ревизию. Знаешь, перетряхнуть все старые ящики в подвале, выкинуть разный хлам… Здесь будет до черта грязи и грохота. Больше, чем в Вестминстерском дворце в октябре[65]. Юной девице вроде тебя ни к чему дышать пылью и слушать те слова, которые я обыкновенно произношу во время генеральной уборки. Кроме того, мы с Диогеном отлично справимся сами. Верно, Дигги, старый ты мошенник?

– С того времени, как я стал во главе государства, я советовался только с самим собой, и это меня вполне устраивало! – бодро отрапортовал автоматон из своего угла. – Совершать ошибки я начал только тогда, когда стал прислушиваться к тому, что говорят советники.

– Вот видишь, наш ржавый старикан уже победил свою страсть к палиндромам! Он возьмет на себя часть работы. Ступай, ступай, не беспокойся.

Сэнди опустила глаза.

– Если вы настаиваете, мистер Лайвстоун.

– Не показывайся здесь до понедельника – и тогда я награжу тебя касуэллой[66] по одному только мне известному рецепту. Мне – и всем жителям Ломбардии. И не беспокойся, я сохраню твое жалованье за время вынужденного отпуска.

Поколебавшись, Сэнди нерешительно вышла из лавки, и Лэйд поспешно закрыл за ней дверь, для верности подергав засов.

В одиночестве стало немного легче. Лэйд нащупал на столе бутыль «Старого монаха» и сделал протяжный глоток прямо из горлышка. Крепкий ром показался ему выдохшимся, почти безвкусным.

– Что ж, – сказал он вслух, ощущая душевный дискомфорт от того, как его собственный голос звучит в пустой лавке, – по крайней мере, хоть что-то я успел. Может, Тигр и потерял порядочно зубов, но в кота он еще не превратился. Если эта тварь думает, что сожрет Лэйда Лайвстоуна с потрохами, мне, как джентльмену, придется разочаровать ее.

– Моя слава в том, что будет жить вечно! – вежливо согласился Диоген.

* * *

К десяти утра Лэйд успел порядочно набраться. Сперва он ополовинил «Старого монаха», потом, покопавшись в ящике с прошлогодними приходными ордерами, извлек оттуда давно припрятанную бутылку «Дикой индейки». Пойло из Нового Света было дрянное и отдавало патокой, будто его варили не на воде, а на чистом кукурузном сиропе, но в сочетании с крекерами и сыром достаточно приемлемо, чтобы употреблять вовнутрь.

«Можно набраться до горлышка, как докеры из Клифа, – подумал он с неприятным мысленным смешком, – облегчить нам обоим задачу».

Может, тогда он даже ничего и не почувствует. Отойдет в мир иной с разорванным горлом, не успев даже очнуться. Соблазнительный вариант. Судя по тому, что он видел, и садовник миссис Гаррисон, и Саливан погибли отнюдь не безболезненно. Скорее это была мучительная, долгая смерть. Зубы, которые их терзали, отличались сокрушительной силой, однако при этом ни размером, ни остротой звериных.

Вполне обычные, среднего размера зубы.

– Знаешь, что я думаю? – спросил он Диогена, бессмысленно бродящего среди распахнутых ящиков с чаем, копрой и тростниковым сахаром. – В Хукахука ходит забавная поговорка: «Ты можешь обнаружить ответ не в том ящике, куда клал свой вопрос». Уж мы, лавочники, хорошо понимаем ее смысл.

– Сила никогда не бывает смешной, – осторожно заметил Диоген.

– Я с самого начала уверился в том, что в Миддлдэке объявился демон. Могущественное и страшное существо, одно из многих уродливых отпрысков Левиафана. Но знаешь что? Ляпни на бумагу чернильное пятно – и покажи его другим. Охотник увидит в нем силуэт толстого тетерева, повар – кипящий котел, мальчишка – камень для рогатки. Я никогда не узнаю, как устроены чудовища, но успел много узнать о том, как устроены люди. Мы всегда видим то, что хотим видеть.

– Штыками можно сделать все что угодно, вот только усидеть на них нельзя, – подумав, возразил автоматон.

Лэйд поморщился и бросил в рот кусок сыра. Аромат стилтона[67] позволял хоть в малой мере перебить проклятую кукурузную отдушку.

– Можешь и дальше воображать себя Наполеоном, мой друг. Мы оба знаем, что рано или поздно я все равно выведу тебя на чистую воду.

– Богатство состоит не в обладании сокровищами, – поучительно заметил Диоген, обращаясь то ли к Лэйду, то ли к кассовому автомату, – но в том употреблении, которое умеют им дать.

– Чернильное пятно… Что старый, потрепанный жизнью тигр мог увидеть в его угрожающих контурах? Только то, с чем привык иметь дело. Очередную жуткую тварь, рожденную Левиафаном, чтобы свести меня с ума.

– Большая политика – это всего лишь здравый смысл, примененный к большим делам.

Лэйд кивнул.

– Прекрасно сказано, mon général[68]! Я начал с того, что принялся искать темного кота в темной комнате. В комнате, в которой, быть может, никаких котов и не было. Смекаешь? Я искал демона, чудовище, хищника. Я искал то, что было мне знакомо. Но не было ли это ошибкой с самого начала?

Диоген задумчиво загудел. Должно быть, подыскивал подходящую случаю цитату.

– Меня смутила животная ярость этого существа, – заметил Лэйд, разглядывая коллекцию амулетов, оберегов и талисманов, разложенную на столе перед ним, – нечеловеческое остервенение, с которым он рвет своих жертв, так не сочетающееся с хладнокровием при подготовке нападения.

Коллекция была обширной и разнообразной. Он провел почти всю ночь, собирая ее и протирая от пыли, прежде чем алые потеки рассвета, пробившись сквозь мутное стекло «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», разбудили в глубине его полупьяной души отгадку.

Извивающиеся корешки растений, похожие на крошечные и причудливо искаженные кости. Лезвия от перочинных ножей, усеянные письменами никогда не существовавших языков. Птичьи перья, обмотанные разноцветными лентами. Пучки ниток, сплетенные в сложнейшие узлы. Отполированные ракушки с нацарапанными зловещими символами. Ржавые пружины, вынутые много лет назад из часового механизма. Лоскуты потерявшей цвет ткани. Черенки серебряных чайных ложек. Стеклянные осколки. Весь его богатый арсенал, который годами помогал ему выживать во чреве Левиафана.

Лэйд решительно смел рукой все лежащее на столе, амулеты и талисманы глухо задребезжали на полу. Каждый из них был наделен частицей силы, но каждый из них, как и все они вместе взятые, был сейчас бесполезен. Для этого сражения ему потребуется совсем другой амулет, обладающий отличным от прочих действием. Лэйд знал, где тот лежит. В нижнем ящике его письменного стола.

– Чем больше я вспоминал следы на телах погибших, тем больше думал о том, что убийца должен был обладать нечеловеческой яростью, однако – Лэйд позволил себе усмехнуться, – вполне человеческими зубами. Что думаешь на этот счет, Дигги, жестяной ты хитрец?

Нарисованное лицо автоматона не умело выражать эмоций, однако всегда сохраняло невозмутимо-оптимистическую гримасу, которая в данной ситуации вполне устраивала Лэйда.

– В управлении не должно быть полуответственности, – рассудительно заметил Диоген. И, погудев немного, добавил: – Она с неизбежностью ведет к утайке растрат и неисполнению законов.

– Сам Цицерон не сказал бы лучше! Что ж, полагаю, у меня найдется подходящий амулет на этот случай.

Лэйд открыл нижний ящик письменного стола. Амулет лежал там, на своем месте. Тяжелый, из металла и дерева, он хранил в себе прохладу, которая казалась чуждой самому Новому Бангору. Лэйд аккуратно положил его на стол. Излишняя осторожность была напрасной – при всей своей силе этот амулет относился к числу тех, что не способны действовать по собственной воле, только лишь подчиняясь желанию владельца. Но Лэйд привык быть осторожным с такими штуками.

– Револьвер системы Томаса. – Лэйд удовлетворенно провел по металлу пальцем. – Саливан зря называл его дедушкиной митральезой. Он стар, как и я, но, поверь мне на слово, пять пуль калибра 0.450 в иных случаях обладают большей силой против демонов, чем десяток архиепископов.

– Выиграл сражение не тот, кто…

– Та тварь, которая вонзила зубы в Хукахука. Это человек, Дигги.

– …кто дал хороший совет, а тот, кто взял на себя ответственность его исполнить.

– И так уж вышло, что я даже знаю его имя. Хочешь его услышать, ржавый плут?

– В любви единственная победа – это бегство.

– Мистер Одрик Аймон Гаррисон. Вдовец. Мерзавец и несчастный отец парализованной мисс Амиллы.

* * *

Автоматон склонил голову, почти пародируя человеческое существо в позе задумчивости. Должно быть, ему было непросто найти подходящую цитату на этот счет. Но Лэйд и не ждал ответа. Он провел носовым платком по вороненому восьмигранному стволу, не обращая внимания на пятна оружейной смазки, испортившие тонкую хлопковую ткань.

– Бросив свою семью на произвол судьбы много лет назад, он сбежал в Джакарту. Не знаю как. Возможно, ему удалось каким-то образом провести самого Левиафана, выскользнув из его челюстей. Возможно, бессознательно – возможно, нарочно. Говорят, у некоторых этот фокус изредка выходит. Жаль, у меня самого так и не вышел… Тигры в цирке здорово умеют прыгать через огненные кольца, но из них редко получаются пристойные фокусники.

– Искусные льстецы обычно не менее искусные клеветники.

– Я не знаю, сколько лет Новому Бангору, полсотни или несколько тысяч. Но точно знаю, что его хозяин ревнив и злопамятен. Бессильный достать мистера Гаррисона, Он обернул свою злость против его отпрысков. Вложил оружие в руки брошенной им жены. Убил одну из его дочерей, а другую превратил в калеку и позволил ей чужими руками казнить собственную мать.

Автоматон молчал, бессмысленно глядя на него нарисованными и немного поплывшими от жары глазами. Лэйд отсалютовал ему бутылкой «Дикой индейки» и сделал приличный глоток.

– Вот почему я не обзавелся семьей за все двадцать пять лет, Дигги. Нельзя давать этому чудовищу в распоряжение ни одной унции собственной крови. Возможно, мистер Гаррисон был таким же несчастным заключенным на острове, как и я, услышавшим зов из глубин нематериального и явившимся прямиком в ловушку. Но он не был так осторожен, как я. Позволил себе бросить тут якорь. И остров достал его. Даже в тысячах миль от Нового Бангора.

Лэйд не спеша проверил патроны, все пять. Опасения были беспочвенны: капсюли выглядели новенькими и готовыми к бою. Но Лэйд привык тщательно подходить к любой задаче. Никак иначе дела в Хукахука не ведутся.

– Я не знаю, каким образом Новый Бангор сообщается с реальным миром, но думаю, что он позволил новости об этой трагедии просочиться наружу. Отправил с подходящим ветром, чтобы та спустя много лет достигла Джакарты. И заставила обезумевшего от горя отца по доброй воле броситься обратно, прямиком в голодную пасть Левиафана, из которой он, казалось бы, выпорхнул.

– Общество без религии – как корабль без компаса!.. – провозгласил Диоген и вдруг заперхал механическим голосом. – Всякая хозяйка знает, что наилучшее средство от сорняков – одна унция соды, унция рыбьего жира, две горсти мелкой золы и фунт измельченного фуражного зерна.

– Мудро замечено. Полагаю, эта сентенция относится к тому периоду, когда Корсиканец уже пребывал на острове Святой Елены?

– Чтобы вывести застарелые и жирные пятна, нам пригодится обычный нашатырный спирт. Что же до краски, тут как нельзя кстати подойдет нефтяное масло[69]…

Лэйд хмыкнул.

– Быстро же ты закончил с Наполеоном, старина. Теперь, значит, вообразил себя домохозяйкой? Напрасный трюк, я все еще вижу тебя насквозь.

– Для хорошего пирога с ревенем нам понадобится…

Лэйд по очереди стал вкладывать патроны в каморы револьвера. Кажется, не придется даже смазывать: механизм работал превосходно.

– Но в Новый Бангор вернулся уже не мистер Одрик Аймон Гаррисон. Точнее, не совсем он. Скорее чудовище в человеческом обличье, которому животная ярость заменила все то, что прежде помещалось в разуме. Наполненная кипящей злостью оболочка. Демон в человеческой плоти. Мстя за погубленных дочерей, он под покровом ночи пришел в Мэнфорд-хаус и стал тем орудием, благодаря которому брауни совершили свою страшную казнь. Он потушил фонарь и сделал все необходимые приготовления. А потом набросился на людей, точно зверь, терзая их зубами. Я думаю, Дигги, между ними была связь. Между безумцем и брауни. Что-то вроде невидимой радиоволны, которая направляла их, мстителей, по нужному курсу.

Лэйд взвесил револьвер в руке, заново привыкая к его весу. Он предпочитал использовать куда более легкие амулеты в своей работе, но не мог не согласиться с тем, что вес оружейного металла таит в себе нечто притягательное.

– А потом мы с Саливаном, сами того не подозревая, ворвались в это осиное гнездо и учинили там знатный переполох. Полагаю, к тому моменту мистера Гаррисона уже не было на месте, иначе он покончил бы с нами прямо там. Однако он каким-то образом узнал, кто виновен в гибели домашнихпитомцев его дочери. Может, сам Левиафан нашептал ему это на ухо. В том, что осталось от мистера Гаррисона, скорее всего, не уцелело ничего человеческого, единственное, что он умел – это мстить. И у него появились новые цели. Ты, конечно, спросишь, почему Полуночная Сука говорила о демоне? О чудовище, созданном штудирующими оккультные книги брауни?

– Для ухода за лицом я прежде всего советую миндальное молочко с добавками из календулы и талька.

– Отвлекающий маневр, только и всего. Эта стерва хотела заставить меня увидеть то, чего я сам внутренне ожидал. Натравить старого тигра на искусственно созданный мираж. Выставить против сумасшедшего убийцы с горстью побрякушек вместо оружия. И она почти добилась своего. Возможно, в этот раз она была ближе всего к своей цели.

– Если вам предстоит мелкая штопка, возьмите дюжину булавок и…

Лэйд сделал еще один глоток бренди и решительно отставил бутылку. День в Новом Бангоре длинный, но уповать на это не стоило. Когда начнутся сумерки и снаружи погаснет газовый фонарь, ему потребуется твердая рука и чистый рассудок – чтобы встретить того, кто явится к нему на порог.

В чью бы форму тот ни был заключен.

– Он явится за мной после захода солнца. Чтоб перегрызть мне глотку, как бедному Саливану. Он не любит дневного света, его время – ночь. Не знаю, в каком облике он придет и удастся ли мне сохранить ему жизнь. Но я попытаюсь сделать это. Не из милосердия – скорее из сострадания к мисс Амилле, потерявшей и сестру, и мать. А если нет… Что ж, мне не привыкать.

Убедившись, что револьвер лежит в прямой досягаемости его руки, Лэйд вытащил из жилетного кармана часы и открыл крышку. Стрелки показывали начало одиннадцатого. Он положил их возле взведенного револьвера и удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– Если я чему-то и научился тут, в Новом Бангоре, так это тому, когда следует ждать покупателя. Этот явится с темнотой.