Не было ни боевых выкликов, ни сигналов, ни развевающихся флагов. Может, брауни и не являлись выдающимися воинами, но если они что-то и умели, так это существовать в тишине, не привлекая к себе внимания окружающих. А убивать в тишине едва ли сложнее, чем натирать тайком медь или штопать прорехи на скатертях.

Лэйд вдруг ощутил острый укол под ухом. На его правом плече копошилось что-то маленькое, размером с канарейку. Стоило повернуть голову, как оно подскочило с тонким угрожающим выкриком к его глазу. Где-то совсем близко мелькнула сталь – острие изогнутой швейной иглы…

Страх ослепнуть заставил его рефлексы сработать мгновенно, схватить верещащее и судорожно бьющееся существо поперек тела. Оно вопило на неизвестном языке и брыкалось, но сил коротышки было недостаточно, чтоб одолеть крепко сжатые пальцы Лэйда. Он успел разглядеть крохотную рыжеватую бороду и нахлобученную на макушку франтоватую твидовую кепку, столь маленькую, что не подошла бы даже его мизинцу. Брауни на миг обмяк в его руке, заставив Лэйда машинально ослабить хватку, а потом с торжествующим возгласом всадил швейную иглу под ноготь большого пальца.

Лэйд взвыл, но брауни едва ли успел насладиться плодами своей победы: от боли пальцы рефлекторно сомкнулись на его теле, с тихим, едва слышимым треском переломав тонкие птичьи косточки. Торжествовавший лилипут с обагренной кровью пикой мгновенно превратился в безвольный сверток. Наверно, что-то подобное случилось бы и с человеком, окажись он в объятьях исполинского многотонного удава…

Смерть собрата не заставила брауни остановиться даже на секунду. Сразу двое прыгнули на Лэйда сверху, с каминной полки. Метили в лицо, но он успел дернуть головой, отчего один полетел, кувыркаясь, вниз, а второй повис на его подбородке, цепко схватившись за бакенбарды. Крохотный осколок металла в ладошке сверкнул несколько раз – и Лэйд ощутил, как по губе течет кровь. Зарычав сквозь зубы, он сорвал с лица дергающегося коротышку, не обращая внимания на вырванные волосы, и швырнул его в стену, куда тот врезался с тихим яичным хрустом.

А потом брауни сделалось так много, что Лэйд уже перестал разбирать отдельных коротышек. Его словно затопило исполинской серой волной, злобно визжащей, воющей, точно стая обезумевших от голода ворон. Они сыпались сверху, с книжных полок и резных панелей. Они карабкались по ногам, остервенело цепляясь крохотными ручонками за швы на его сапогах. Они прыгали, повисая на его брюках, отчаянно полосуя ткань миниатюрными кинжалами и копьями.

Лэйд завертелся волчком, пытаясь скинуть их с себя, но существа оказались чертовски быстры, а главное – нечеловечески упорны и пугающе кровожадны. Смерть одного не значила ничего для его уцелевших собратьев. Каждый брауни, гибнущий под каблуком или превращающийся в бесформенный ком от удара ладонью, не умалял их натиска. Он просто становился частью разбросанного на полу мусора вроде изгнивших яблок и покрытого плесенью имбирного печенья.

– Мелкие ублюдки! – рычал где-то рядом Саливан, тоже яростно крутящийся на месте, отрывающий от себя сотни жадных крохотных рук. – He kiore[23]! Lomrall fuilteach do mháithreacha[24]!

Какой-то брауни, изловчившись, всадил Лэйду сквозь шов длиннющую швейную иглу прямо в ахиллово сухожилие. Зарычав, тот впечатал лилипута носком сапога в стену – он переломился пополам, как бисквит. Следующего, ожесточенно вколачивающего канцелярскую кнопку ему в шею, Лэйд схватил двумя пальцами за голову и сжал. Она почти беззвучно лопнула, как земляной орех, оставив крошечное тельце шататься, точно пьяную марионетку.

Лукавый Жнец, как же много их здесь!

Будь на нем солидный твидовый костюм, он и то послужил бы недурной защитой от крошечных ножей и пик. Но он, черт возьми, не намеревался биться с армией недомерков – всего лишь опрокинуть пару-другую пинт пунша в «Глупой Утке»! Одежда из легкого габардина никак не могла уберечь его от травм. Из сотен ударов, обрушивавшихся на него каждую секунду, по меньшей мере несколько десятков достигали цели. И пусть вложенной в них силы было недостаточно, чтобы убить или серьезно покалечить, огромное множество болевых вспышек оглушило его, на какой-то миг превратив в мечущегося в потемках зверя.

Фонарь в руках Саливана давно перестал быть подмогой, его свет судорожно прыгал из стороны в сторону, выхватывая из темноты то обломки мебели, то копошащуюся подобно ковру серую волну. Пытаясь пробиться к выходу, Лэйд почти мгновенно потерял направление и теперь слепо кружил по комнате, врезаясь в стены и шкафы, осыпающие его столетней пылью и водопадами полусгнившей еды.

Очередной брауни, расхохотавшись, всадил ему в ладонь шпажку для сэндвичей и, должно быть, угадал прямиком в нервное окончание или сухожилие: руку обожгло жидким огнем до самого локтя. Лэйд схватил его за конечности и рванул в стороны, мгновенно четвертовав. Преимущество в силе было всецело на его стороне. По сравнению с крохотными ублюдками он был подобен огромному дредноуту, спокойно раздвигающему форштевнем могучие волны, существу бесконечно более могущественному, чем все, облеченные живой плотью.

Но их преимущество было не в силе, а в слаженности, натиске и нечеловеческой слепой ярости. Кроме того, они сумели навязать ему бой на той территории, которую считали своим домом и которую, без сомнения, знали до последнего клочка. В отличие от него – полуослепшего, шатающегося и окончательно потерявшего ориентацию в пространстве.

Сколько времени пройдет, прежде чем очередной коротышка, оказавшийся более удачливым или более проворным, чем его сородичи, метким ударом перережет ему подколенное сухожилие обломком садовых ножниц? Прежде чем какой-нибудь осатаневший от злости лилипут вонзит ему в глазницу шляпную булавку?..

Сильнейший удар в темя едва не лишил его сознания: на какой-то момент окружающий мир подернулся черными кружевами вроде тех, что носила при жизни миссис Гаррисон, и он перестал видеть даже мечущийся фонарик Саливана. Неведомое орудие с хрустальным звоном рассыпалось по плечам и забарабанило осколками в пол. С трудом выдержав миг слабости, Лэйд задрал враз потяжелевшую голову и увидел на посудном шкафу снующих брауни, готовящихся обрушить на него еще одну цветочную вазу.

Времени махать руками не было – оттолкнувшись ногой, Лэйд с силой врезался плечом в шкаф. Хвала покойному королю Георгу, сработанная при его жизни мебель отличалась помпезностью, но отнюдь не прочностью, да и многие годы пребывания в затхлом влажном Мэнфорд-хаусе порядком подточили ее. Задрожав на своих некогда мощных опорах, шкаф обрушился вниз каскадами стекла, дерева и фарфора, перемоловших злобных коротышек подобно горной лавине.

Саливан бился остервенело, удары его дубинки сыпались во все стороны и чаще всего не достигали цели, круша мебель и вышибая облачка штукатурки из стен. Зато, когда приходились в точку, мгновенно превращали осаждавших его мелких ублюдков в подобие перезревших абрикосов, разве что приставшая к полу мякоть была иного цвета…

Сразу двое или трое коротышек, злорадно хохоча, принялись опутывать ноги Лэйда куском джутовой бечевки. Он знал этот сорт, поскольку сам использовал подобную в лавке. Прочная, легкая, всего три пенса за фунт, она выдерживает изрядный вес даже без хитрых узлов…

Лэйд оскалился, чувствуя, как подбирается для нового решительного рывка окружающая его гомонящая масса. Может, брауни и не разбирались в тактике так, как офицеры морской пехоты Ее Величества, однако в своем природном окружении были профессиональными хищниками. Лиши гиганта подвижности, заставь упасть – и он станет беззащитен. В достаточной мере, чтобы задушить его шнуром от штор или перерезать яремные вены половинами маникюрных ножниц…

С трудом высвободив одну ногу и едва не лишившись при этом сапога, Лэйд изо всех сил лягнул норовящих вновь опутать его существ – и удовлетворенно выдохнул, увидев, где закончилась их траектория. Крошечные фигурки посыпались в камин, где багровели, рассыпаясь жаром, куски угля. Плоть – всегда плоть, будь она человеческой или нет. Брауни завизжали, мечась среди сполохов огня, но быстро превратились в исходящие дымом клочки тряпья.

«Сегодня Джуди и Панч не выйдут после представления, чтоб поклониться зрителю. – Лэйд злорадно ухмыльнулся, не обращая внимания на рассеченную щеку и десятки болезненных порезов, заливавших его лицо кровью. – Публика будет очень недовольна…»

Изловчившись, он завладел ножкой от стула и первым же ударом вмял в стену наглеца, пытавшегося метнуть ему в лицо россыпь осколков от елочных игрушек. Однако успех этот был кратковременным, и Лэйд знал это.

Коротышки не отходили, чтобы перегруппироваться, и не совершали маневров. Они поступали так, как испокон веков поступают мелкие хищники, сойдясь в бою с более крупным представителем, и неважно, во что они были облачены – в серую шерсть или сшитые со вкусом из льна и твида костюмчики.

Какая-то яростно визжащая лилипутка отчаянным прыжком приземлилась прямо на подбородок Лэйду и попыталась протиснуться между губами. Он рефлекторно щелкнул зубами, на миг ощутив во рту соленый привкус, но в этот раз его источником были не ханги с моллюсками из «Глупой Утки». Декапитация прошла мгновенно. Лэйд даже не ощутил тошноты – адреналин выжег все чувства, кроме одного: слепого, исступленно бьющегося в ритм с ожесточенно колотящимся сердцем желания жить.

Сопротивление бесполезно, это не более чем затянувшаяся агония. Лэйд сознавал это той частью себя, которая не была вовлечена в битву, сохраняя холодный и трезвый рассудок лавочника. Сколько минут они еще смогут продержаться, прежде чем сброшенный с полки чугунный утюг проломит кому-то голову? Только сказочные великаны способны сопротивляться бесконечно, сметая целые армии. У смертных людей до прискорбного ограничен запас сил.

Кажется, брауни думали сходным образом. Отбиваясь осколками тарелки, Лэйд с ужасом видел, что к ним стягивается подкрепление, причем куда как лучше оснащенное для боя с великаном, чем легковооруженный авангард. Эти чертовы гномы были закованы в доспехи из переплавленных наперстков и столовых приборов, а в руках держали не крошечные булавки, а выточенные из вязальных спиц зазубренные гарпуны и боевые цепы с рыболовными грузилами.

Позади них виделось и вовсе нечто чудовищное – громоздкие лязгающие махины, сооруженные из мышеловок, зонтов и часовых механизмов, поскрипывающие поршнями, тяжело ворочающиеся…

– К выходу, Эйф! – крикнул Лэйд настолько громко, насколько позволяли сбереженные во время яростной схватки запасы воздуха в легких. – К выходу, если хотите жить!

Хвала всем девяти губернаторам Нового Бангора – Саливан услышал. Он уже лишился и своей гальванической игрушки, и полицейской дубинки, но каминная кочерга в его руках работала без устали, точно паровой молот, вминая наседающих крох в пол.

– Сюда! – хрипло отозвался он. – Идите на голос! Я вас прикрою!

Чтобы пробиться к напарнику, Лэйду пришлось затоптать по меньшей мере полдюжины брауни, но сейчас он уже не обращал внимания на хруст под каблуками, ему не было дела до того, что лопается – разложенные миссис Гаррисон зачерствевшие бисквиты или тонкие кости.

Вдвоем сделалось куда легче: теперь, по крайней мере, они могли прикрывать спины друг другу, не опасаясь того, что очередной коротышка, исхитрившись, запрыгнет сзади на шею и вонзит в горло булавку для галстука.

– Отступаем! – хрипло выдохнул Лэйд. – Главное – вырваться из дома, а там…

В прихожей им пришлось тяжелее всего. Освещенная хуже гостиной и куда более тесная, она оказалась настоящей ловушкой, сродни узкому ущелью. Поняв это, брауни хлынули с удвоенной яростью, не считаясь с потерями и ожесточенно вереща на своем полуптичьем-полукрысином языке. Скольких бы каминная кочерга в руках Саливана ни превращала в карминовые кляксы, точно тропических москитов, на их место мгновенно вставали новые. Тысячи крохотных, темных от ярости лиц. Тысячи оскаленных пастей с крошечными зубами. Тысячи ненавидящих взглядов. Битва длилась едва ли более четверти часа, а Лэйд уже ощущал себя измотанным и едва держащимся на ногах, словно генерал Колли, изнемогающий со своими гвардейцами под постоянными атаками буров[25].

– Держитесь там, Эйф… – пробормотал он, задыхаясь. – До двери каких-нибудь десять футов[26]!

Эти десять футов едва не стоили ему жизни. Резко повернувшись, он задел ногой что-то массивное, лежащее на полу, похожее на мешок, набитый разваренной картошкой. Прежде чем Лэйд сумел восстановить равновесие, верещащий брауни впился стальной хваткой ему в лодыжку – и он, вскрикнув, рухнул вниз.

Не мешок, понял он мгновеньем позже. Мертвый садовник миссис Гаррисон. Но едва ли это еще имело какое-то значение. Лэйд едва не размозжил голову о стойку для зонтиков, судорожно попытался встать, но в его пиджак уже впились тысячи крошечных рук. Пусть каждая из них в длину едва ли превышала дюйм, их совместная хватка оказалась чудовищной.

На какой-то миг он вновь увидел себя в отражении зеркала – выпученные глаза, распахнутый в беззвучном крике рот. Просто удивительно, как они еще не расколотили эту аляповатую безвкусную штуковину вдребезги. Что ж, если и расколотят, едва ли кто-то выставит им с Саливаном счет! Лэйд с ужасом почувствовал, будто его засасывает в непроглядную черную трясину. Кровожадные крохи ползли по нему, как лилипуты по поверженному Гулливеру, над ним уже взметнулись десятки бечевок, ботиночных шнурков и нитей, пригвождая еще крепче к полу. С беспощадной четкостью, удивительной для окружающего полумрака, Лэйд рассмотрел какого-то старенького брауни с окладистой седой бородой и в крохотных очках, который, злорадно скрежеща, уже направлялся к его лицу, таща за собой консервный нож…

… но, пискнув, превратился в комок влажной ткани, точно использованный платок под чьим-то тяжелым каблуком.

– Воистину, скоро океан поглотит Новый Бангор, – пробормотал Саливан, перочинным ножом ловко рассекая опутавшую Лэйда сеть, – раз уж лавочники из Хукахука позволяют себе отдыхать!..

Одним мощным рывком он поднял мужчину на ноги и потащил за собой – туда, где в прямоугольном отверстии дверного проема покачивалась, зияя звездами, ночь.

* * *

Они вывалились из Мэнфорд-хауса, задыхающиеся, как пловцы, бросившие вызов сильнейшему течению и каким-то чудом победившие его. Не поворачиваясь, пронеслись бегом через ухоженный палисадник, слыша за спиной злой гомон, и лишь за калиткой осмелились перевести дух.

Погони не было. Домашняя армия миссис Гаррисон не собиралась преследовать противника на чужой территории, а может, недостаточно уверенно чувствовала себя в этом непривычном для них ландшафте. Садовая дорожка оставалась пуста.

Вышли. Спаслись.

«Все верно, – подумал Лэйд, – брауни привязаны к своему обиталищу даже сильнее, чем монахи к монастырскому храму. Духи домашнего тепла и уюта, они, скорее всего, не покинут его, даже если здание займется огнем».

Лэйд дрожащими руками ощупал себя, пытаясь понять, не оставил ли в доме, случайно, пару пальцев, но, благословение Брейрбруку, все члены как будто бы были на месте. Его лицо покрывало бесчисленное множество царапин и ссадин, но, пытаясь стереть с него ладонью кровь, он мало чего добился: руки были изувечены еще сильнее. Машинально взглянув вниз, Лэйд еще раз возблагодарил Лукавого Жнеца за то, что, собираясь в Трест, надел не легкие парусиновые туфли, как сперва намеревался, а основательные кожаные полуботинки. Возможно, это и спасло ему жизнь: судя по великому множеству булавок и бритвенных лезвий, засевших в них, тактика маленьких охотников строилась на обезноживании своих противников и переводе битвы в партер, а уж там…

Увидев, что осталось от брюк, Лэйд едва не застонал. По сравнению с ними даже та ветошь, которой он имел обыкновение протирать окна в бакалейной лавке, смотрелась весьма выигрышно.

– Главное – не показаться в таком виде на глаза Сэнди, – пробормотал он. – Она решит, что я вознамерился дать бой всем кошкам города. И в придачу потерпел сокрушительное поражение. Полюбуйтесь, что эти мерзавцы сделали с моими габардиновыми брюками!

– Я думал, это саржа, – пропыхтел Саливан, рассматривавший собственные увечья.

– Только идиот наденет саржевый костюм, собираясь в Новый Бангор! – с достоинством заметил Лэйд. – Это настоящий английский габардин по шесть шиллингов за фут.

Саливан выглядел не лучше него самого. Старые шрамы на лице скрылись за великим множеством свежих алеющих царапин, некоторые пролегли опасно близко от глаз. Воротник форменного полицейского мундира болтался, лишившись всех пуговиц, шлем же он и вовсе потерял где-то в самом начале битвы.

– Мне не поверят, – пробормотал он, бессмысленно пытаясь поправить наполовину оторванный рукав. – Великий Боже, лейтенант решит, что я хлебнул лауданума[27] на ночном дежурстве. Маленькие твари… Отвратительные маленькие твари… Это же уму непостижимо, Чабб!

– Да, – сдержанно согласился Лэйд, – совершенно непостижимо.

– Я отправляюсь в участок. Надо, чтобы это осиное гнездо взяли под контроль. Если хотите, можете составить мне…

– Нет нужды, – кратко отозвался Лэйд, с удовольствием делая глубокий вдох. Насыщенный обычными запахами Миддлдэка, воздух Хукахука был далек от аромата тропических лесов. Он отдавал лошадиным навозом, дымом, пивными дрожжами и углем, но сейчас Лэйд пил его сладкими глотками, как изысканный херес.

– Почему?

– Насколько я могу судить, ситуацию уже взяли под контроль.

– Кто?

Лэйд мрачно усмехнулся.

– Те, кому это полагается по роду службы.

Саливан, должно быть, был глуховат на правое ухо, потому что гул локомобиля расслышал на несколько секунд позже Лэйда. Но расслышав, вдруг сделался неподвижен, точно статуя Командора.

Локомобиль ехал по ночной улице с выключенными фарами, но очень ровно и уверенно, будто его водитель знал каждый дюйм мостовой Хукахука наизусть. Это был не наемный паровой экипаж, вечный соперник и конкурент уличным кебам, и не тяжелый портовый грузовоз из тех, что орудуют в Клифе. Это была машина другого рода – компактная, с вытянутым паровым котлом и тремя короткими трубами, прикрытыми сверху причудливыми пламегасительными конструкциями. Широкие колеса на каучуковых покрышках катили по мостовой почти беззвучно; единственное, что выдавало приближение странного ночного экипажа, – едва слышимый гул его котла, срыгивавшего лишнее давление легким белесым дымом.

На локомобиле не было ни символов, ни эмблем, ни надписей, он был выкрашен в глухой черный цвет, но Лэйд отчего-то знал, кому он принадлежит, как безотчетно знал и Саливан.

– Благодарите Бога, старина, – пробормотал Лэйд полисмену. – Кажется, вас только что избавили от многих хлопот. Я бы сказал, ваше дело только что перешло в компетенцию иной службы. Впрочем, не уверен, что это обстоятельство вызовет у вас облегчение.

Из салона локомобиля вышли двое мужчин. Оба были одеты в строгие костюмы, наглухо застегнутые, с высокими стоячими воротниками и длинными рукавами, никаких украшений – ни жилетных часов, ни запонок. Весьма странное облачение по меркам Миддлдэка с его провинциальными нравами, где даже члены Треста не считали обязательным стеснять себя формальностями и галстуками.

Потушенные газовые фонари не давали возможности рассмотреть детали, но Лэйд с самого начала знал, что костюмы на них черные. Черные, как и их локомобиль, черные, как безлунная ночь над островом, черные, как непроглядная океанская бездна, куда никогда не проникает солнечный свет. Лэйд поймал себя на мысли, что с удовольствием бы отвернулся от локомобиля, чтобы не видеть выбравшихся из него джентльменов. У их костюмов было странное свойство. Они раздражали человеческий глаз, словно их топорщащиеся острые края царапали слизистую оболочку.

«Дело не в костюмах», – подумал он. Даже в Майринке, где до черта нотариальных контор и торговых представительств, а клерков больше, чем чаек в порту, эти двое мгновенно привлекли бы к себе внимание – недоброе и настороженное. Возможно, дело было в их манере держаться – какой-то неестественно грациозной, скованной и торжественной одновременно, как у исполненных сознанием своего долга гробовщиков, явившихся к не остывшей еще постели мертвеца.

Один из них мгновенно открыл грузовое отделение локомобиля и принялся там копаться, другой сделал короткий беззвучный шаг по направлению к Лэйду и Саливану.

– Канцелярия, – мягким бесцветным голосом произнес он. – Подскажите, господа, это ведь Мэн-форд-хаус?

Даже в глухую ночь его лицо было бледным. Не той бледностью, которой бледны европейцы, впервые прибывающие в Новый Бангор. И не той, которая отличает несчастных, подхвативших тропическую лихорадку. Это был особенный сорт бледности неприятного лунного оттенка, который не позволял разглядеть точки пор на коже, но в то же время заставлял черты лица казаться острее, чем они есть.

И еще взгляд. Лэйду приходилось заглядывать в глаза опьяненных рыбой безумцев и полинезийских варваров, сроду не умевших читать, но носящих на ремне по меньшей мере дюжину скальпов. Ни там, ни там он не встречал того, что было во взгляде представителя Канцелярии, – холодного вежливого любопытства, обжигавшего, как прикосновение сухого льда.

Взгляд крысы, раздумывающей, шмыгнуть ли мимо или попробовать эту штуку на вкус.

Саливан дернул шеей и сделал вид, будто вопрос к нему не относится. Лэйд и сам почувствовал, как его язык противнейшим образом примерзает к небу.

– Да. Он самый.

– Благодарю.

Незнакомец вернулся к локомобилю, из которого его приятель выуживал какое-то странное оборудование – металлические баллоны в переплетении гибких ребристых трубок. Что-то подобное ему, кажется, доводилось видеть у водолазов королевского флота, собирающихся спуститься на головокружительную глубину. Лэйд много отдал бы за то, чтоб господа из Канцелярии нырнули в морскую пучину и не вернулись на твердую землю, но у них, кажется, имелись другие планы.

Водрузив себе на спины блестящие серебром баллоны, опутавшись сложной сетью шлангов, они взяли в руки нечто напоминающее карабины с несоразмерно толстыми стволами, больше похожими на трубы, и двинулись к Мэнфорд-хаусу – так неспешно и невозмутимо, словно совершали обычную прогулку после ланча.

– Все в порядке, джентльмены, – один из них улыбнулся, проходя мимо. – Отличный вечер, не правда ли?

Отсутствие ответа, кажется, ничуть не смутило клерков Канцелярии. Оба синхронно опустили на лица газовые маски, превратившись в жутких идолов с каучуковой кожей и стеклянными глазами. Они зашагали к дому, покачивая своим странным оружием, на пороге остановились, опустили стволы карабинов – и изрыгнули в темноту Мэнфорд-хауса тугие шипящие хвосты белого газа, повисшего в воздухе непрозрачными клубами. Затем они шагнули в это облако и мгновенно в нем растворились, точно призраки.

* * *

Прошло не меньше минуты, прежде чем Саливан наконец смог заговорить.

– Если бы я не видел этого собственными глазами…

– Я же говорил, Новый Бангор сложно уличить в нарушении правил: он сам создает их, когда ему заблагорассудится. Не думаю, что вы должны были увидеть это, Эйф. Все это предназначалось для меня. Но я случайно втянул вас в игру, за что, наверное, должен принести извинения.

Саливан мотнул головой, точно конь, пытающийся освободиться от удил.

– Все то, что вы говорили там, внутри…

– Не берите в голову, – отмахнулся Лэйд, – просто очередной раунд одной старой и порядком надоевшей мне игры. Той самой, в которую мы с мистером Левиафаном играем уже не первый год. Впрочем… Что ж, в этот раз ему, пожалуй, удалось меня удивить. Армия лилипутов со швейными булавками! А я-то думал, что уже все повидал на своем веку!.. Недурной ход.

– И вы говорите об этом так спокойно?

Лэйд пожал плечами и едва не зашипел от боли: кажется, и спина была покрыта множеством кровоточащих царапин, которые он прежде не замечал. Когда он вернется в лавку, надо будет избавиться от костюма, лучше всего сжечь. У Сэнди, при всех ее достоинствах, слишком живое воображение. Обнаружив его в подобном виде, она может представить невесть что.

– А что еще остается? Среди джентльменов не принято покидать игорный стол, пока банкомет не объявил счет.

Мэнфорд-хаус спокойно глядел на них мертвыми темными глазами. Из дома не доносилось звуков боя, которых Лэйд внутренне ожидал, – ни криков, ни грохота мебели, ни звона стекла. Одно лишь только шипение газа, который время от времени вырывался наружу мутными клубами, туманом висящими в воздухе.

Саливан пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство, столь плотно сплетенное из английского, полинезийского и ирландского, что Лэйд не разобрал и половины.

– Ваш рассказ об острове… Уж извините, Чабб, но скорее я поверю в то, что у меня на плечах бочка из-под виски, чем в ваше… ваш… ваши домыслы!

– Вы и не обязаны верить, – мягко возразил Лэйд, – и уж точно не обязаны воспринимать эту войну на свой счет. Видите ли, из нас двоих узник Левиафана – это я. А вы…

Констебль Саливан напрягся так, словно превозмогал миллион маленьких ублюдков, оплетших его цепями.

– А я?.. Кто я, по-вашему?

– Вы – подданный Левиафана. Истый житель Нового Бангора.

– Я не являюсь частью никаких сил, которые вам угодно воображать!

– Да ну? – вежливо удивился Лэйд, борясь с желанием отойти подальше от дома. – Что ж, было бы странно ожидать иного.

– Меня зовут Эйф Канлон Саливан! – отчеканил констебль. – Я родился в тысяча восемьсот семьдесят третьем году в Килкенни и прибыл на остров в девяносто третьем, два года назад. Я знаю это так же точно, как то, что небо находится наверху, а земля – внизу!

– Было бы странно, если бы вы считали иначе. Беда лишь в том, что у каждого островитянина, полли он или британец, отыщется история вроде вашей. Их роднит то, что все они фальшивы от начала и до конца. Не знаю, что это, милосердие Нового Бангора или изощренная шутка, но будьте уверены, каждый из здесь живущих свято уверен в том, что когда-то прибыл на остров с континента. По служебной надобности, из любопытства, по коммерческим делам, в командировку, по зову сердца… Однако это не так. Там, в большом мире, если он, конечно, еще существует, никто и никогда не слышал о констебле с именем Эйф Канлон Саливан.

Удивительно, как после всего пережитого у Саливана остались силы на гнев. Щеки его побагровели.

– Мою мать зовут Илли Нолан, урожденная Рэйли! Моего отца зовут…

– Хватит, Эйф, – мягко попросил Лэйд. – Я и так втянул вас в это дело, и глубже, чем следовало. Не хочу причинять вам дополнительные мучения. А это очень мучительно – сознавать, что являешься не человеком свободной воли, а слугой Левиафана, который волен сотворить с тобой все что угодно, исходя из правил какой-то странной игры, которую он ведет сам с собой очень давно – быть может, тысячелетиями.

Саливан издал короткий рык – и Лэйд поблагодарил Бога за то, что при нем уже нет его грозной полицейской дубинки. Эйф, конечно, парень сдержанный, но только когда дело касается драки в пабе или поножовщины, а не тогда, когда кто-то бомбардирует устои самого мироздания. Тут немудрено потерять контроль над собой.

– Значит, я что-то вроде куклы Нового Бангора? – осведомился он, недобро прищурившись. – А вы, значит, нет? Вы, значит, не Лэйд Лайвстоун, владелец бакалейной лавки «Лайвстоун и Торп», который жил на острове еще за двадцать лет до моего прибытия?

Лэйд поморщился.

– Я – немного другой случай, как уже было сказано. Дело в том, что… Иногда Левиафану, должно быть, скучно плыть веками в непроглядных слоях нематериального. И он издает зов. Что-то вроде звука охотничьей свистульки, приманивающей дичь. А может, это случайное явление, которое происходит само собой, – мне сложно судить. Миллионы людей во всем мире этого зова не слышат, но некоторые – единицы – почему-то слышат. И устремляются прямиком в пасть Левиафана, сами не отдавая себе отчета в том, отчего именно этот уголок Тихого океана им приглянулся. А потом уже становится поздно. Беззвучный щелчок челюстей – и ты становишься так далек от реального мира, что расстояние можно измерять в любых величинах на свой вкус, хоть бы и в бушелях, оно уже никогда не сократится. Так случилось и со мной.

– Так вернитесь туда! – бросил ему в лицо Саливан, полный ледяной клокочущей злости. – Вернитесь, Чабб! Раз все это морок и игра, отчего бы вам не вернуться восвояси, а? Я даже ссужу вам денег на билет!

Лэйд улыбнулся. Наверно, на его исцарапанном лице улыбка выглядела весьма жалко, но он ничего не мог поделать.

– Я отдал бы свою правую руку за возможность вернуться в Лондон, Эйф, – серьезно сказал он, – но это не в моих силах. Остров не отпускает меня, как не отпускает многих своих гостей, пока не наиграется с ними – или не сведет в могилу. Если я закажу билет на первый же корабль, отходящий из Клифа, у того забарахлит машина и он немедля встанет на ремонт. Если сяду в лодку и отправлюсь к горизонту на веслах, через несколько дней, утомленный борьбой с невесть откуда взявшейся бурей, вернусь ровно в ту же точку, откуда отправлялся. Когда-то давно на острове был собственный дирижабль, пока, говорят, как-то не сгорел в страшную грозу, но уверяю, если бы мне удалось пробраться каким-то образом на его борт, он все равно рано или поздно вернул бы меня обратно. Я – узник, Эйф. Такой же узник, как вы все. Но в благодарность или в насмешку мне даровано то, чего лишены все исконные жители острова, – осознание происходящего.

Из дома вышли клерки Канцелярии, похожие как близнецы. Двигаясь с нелепой торжественностью гробовщиков, которая не то завораживала, не то раздражала, они тащили за собой что-то тяжелое и большое. Лэйд смог рассмотреть, что это, лишь когда они поравнялись с садовой калиткой. Большие ящики, забранные толстой сеткой. Должно быть, раскладные: Лэйд не заметил их, когда канцелярские крысы заходили в Мэнфорд-хаус.

Сперва ему показалось, что ящики набитытряпьем – грудами рваного тряпья, – но с расстояния в несколько футов он уже смог разобрать содержимое. Это были мертвые тела. Сотни и тысячи маленьких мертвых тел в пестрых одежках. Лэйд видел крохотные глаза, крепко закрытые или, напротив, выпученные в пароксизме боли. Маленькие ручки, все еще сжимавшие в пальцах нехитрое оружие. Распахнутые в беззвучном крике рты. Багровые от ядовитого газа лица.

Один из клерков задержался возле калитки, снимая газовую маску.

– Все в порядке, джентльмены. – От улыбки на его лице Лэйду сделалось не по себе, как от оскала проплывающей рядом акулы. – Дом вполне безопасен.

Саливан с трудом разомкнул губы.

– А… А тела? Там хозяйка, ее экономка и…

– Все в порядке, джентльмены, – спокойно повторил клерк. – Доброго вечера.

– Конечно. – Лэйд кашлянул. – Доброго вечера. Передавайте полковнику Уизерсу-Уинтерблоссому мой привет и пожелания наилучшего здоровья.

Канцелярские крысы погрузили свой жуткий груз в грузовой отсек локомобиля и сами уселись в салон. Мирно пыхтящий котел изрыгнул из труб сгустки дыма и мягким толчком тронул экипаж вперед, заставляя каучуковые шины мягко шелестеть по брусчатке. Качнувшись несколько раз, черный локомобиль Канцелярии двинулся вниз по улице – неспешный и торжественный, как катафалк, невозмутимый, словно деталь большого и сложного механизма.

Лэйд провожал его взглядом, пока тот не свернул на Махафи-стрит, скрывшись за тяжелыми валунами безмятежно спящих домов. Через секунду пропал и звук.

– Ч-что еще за полковник? – осведомился Саливан чужим голосом.

– Неважно. – Лэйд вяло дернул плечом. – Поверьте, вашему разуму и без того сегодня пришлось несладко. Не стоит нагружать его лишней порцией безумия. Ну, я, пожалуй, пойду… Ни к чему торчать такой холодной ночью на улице, верно? Так немудрено подхватить простуду. Фарлоу опять будет скверно шутить о том, при каких обстоятельствах я ею обзавелся, так что…

Саливан стоял на месте, отрешенно глядя на пустой Мэнфорд-хаус с распахнутой дверью. От его злости не осталось и следа. Осталась растерянность.

– Чабб… А что мне… Я имею в виду, что…

Лэйду стало его жаль. В сущности, Саливан был хорошим парнем, честным и смелым. Он не заслуживал того, что с ним произошло.

Того, через что он заставил его произойти.

– Возвращайтесь домой, – мягко посоветовал он. – Я думаю, ваше дежурство на сегодня закончено. Возвращайтесь домой, выпейте стакан джина с долькой лимона и ложитесь спать. Поверьте, все разъяснится наилучшим образом. В сущности, уже разъяснилось.

Саливан издал нервный смешок.

– Смеетесь? После всего этого?

– Вам не придется писать рапорт. И не придется маяться головной болью, вспоминая эту ночь. Поверьте мне на слово: не придется. Даже чудовищам вроде Левиафана иногда присуще милосердие. Доброй ночи, Эйф.

– Доброй ночи, мистер Лайвстоун, – послушно произнес тот, не делая и попытки сдвинуться с места. – Только это едва ли. Господи, ну и чертовщина…

Лэйд шел не спеша. Берег израненные ноги. Кроме того, он был уверен, что Саливан что-то скажет ему вослед, пока он не успел далеко удалиться. И не ошибся.

– Мистер Лайвстоун!.. – Впервые за долгое время голос Саливана звучал неуверенно, как не звучал никогда прежде. – Если все то, что вы сказали… Я имею в виду… про остров и… вообще. Если это все верно, если остров на самом деле умеет соображать… Я имею в виду… ну… Что такое Канцелярия?

Лэйд, к собственному удивлению, испытал нечто вроде облегчения. Он ждал сложных вопросов, неизбежных в таких случаях, но этот оказался совсем простым. Он сам ответил на него давным-давно.

– Не знаю, – отозвался он, наслаждаясь влажным ночным воздухом, текущим в каменном ущелье Хукахука, таким знакомым и таким бесконечно сладким. – Не смог узнать за все двадцать пять лет. И, скорее всего, никогда не узнаю.

* * *

В лавку он вернулся далеко за полночь. Внутри стояла темнота – аккуратная Сэнди перед уходом, конечно, потушила газовый рожок, – но эта темнота отчего-то не обладала пугающим свойством. Напротив, она была мягка и приятна на ощупь. Знакома, как все в лавке – шершавый каменный пол, потертые столы, бесчисленные сундуки, коробки и пакеты. Даже в полной темноте Лэйд мог сказать, где что лежит: где зубной порошок из Амстердама, где французский цикорий, где итальянские спагетти. И неважно, что все они были такими же исконными обитателями острова, как все прочее, никогда не бывавшими за его пределами.

– Диоген! Зажги лампу, пока я не расшиб себе лоб! Хотя нет, с тебя станется спалить всю лавку. Просто завари мне чай!

Спальня располагалась на втором этаже, прямо над лавкой, но Лэйд не стал подниматься туда. Позади зала у него был оборудован кабинет, совсем крохотная комнатушка пятнадцать на пятнадцать футов[28], которая использовалась им чаще для послеобеденного отдыха, чем для разрешения финансовых дел.

Повозившись с фосфорными спичками, он зажег керосиновую лампу, и кабинет враз сделался еще уютнее. Приветливый желтоватый свет отразился в лакированном дереве бюро и оконных стеклах. Были здесь и другие признаки послабления к делу, которые может позволить себе джентльмен, чей возраст подбирается к угрожающей цифре с шестеркой и нулем: любимые домашние шлепанцы и продавленное кресло.

Прежде чем сесть, Лэйд любовно провел рукой по книге, лежавшей на письменном столе в единожды и навсегда заведенном месте. Книга тоже была потрепанной, не новой, ее страницы пожелтели, но переплет превосходно сохранился.

– Добрый вечер, мистер Хиггс, – пробормотал он, – можете меня поздравить. Еще один день прожит, а? Сколько еще таких дней у нас впереди? Что? Сейчас, сейчас…

Наугад распахнув страницу, он ткнул пальцем в первую попавшуюся строку.

– Так… Перед тем как тушить шпинат, следует запастись терпением. Кхм. Что ж, вы правы, мистер Хиггс. Безусловно, правы – как и всегда. Запастись терпением, да…

Какого черта ему вообще вздумалось вплести в эту историю молодого Саливана?

Лэйд раздраженно треснул себя ладонью по лбу, освежив боль от царапин.

Бедняга мог бы провести всю жизнь в Миддлдэке, патрулируя улицы, гоняя полли, торгующих поддельными сигарами, и разбираясь с подпольными рыботорговцами. Теперь же стараниями мистера Лэйда Лайвстоуна его мироздание едва не разлетелось на миллион осколков, как безвкусное старое зеркало миссис Гаррисон. Бедняга уже вернулся домой и, наверное, сейчас вертится без сна в своей жесткой кровати, отчаянно пытаясь уверить себя, что все произошедшее этим вечером – горячечный бред и галлюцинации…

«Наверное, я просто устал», – удрученно подумал Лэйд, ерзая в кресле. На этом острове обитает приблизительно пятьдесят тысяч слуг Его Величества Левиафана, полноправных граждан Нового Бангора. Они едят, играют в бридж, водят локомобили, состязаются в остротах, декламируют дрянные стихи, выписывают сборники советов по декорированию интерьера, совершают пешие прогулки, любуются закатами, покупают патентованные пилюли от изжоги, спят, читают нравоучения детям, пропускают листок биржевых новостей в субботнем выпуске «Серебряного Рупора», хандрят, сплетничают, мухлюют при составлении пасьянсов, готовят яйца-пашот… Пятьдесят тысяч человек, не подозревающих о том, что все они – всего-навсего болванчики, которыми скучающее божество играет в куклы само с собой.

«Есть и прочие, – напомнил себе Лэйд. – Их куда меньше, самое большее – четыре десятка на весь остров. Такие же узники Левиафана, как и я сам, услышавшие зов и прибывшие в Его владения. Они знают Его лицо и готовы рискнуть многим, чтобы вновь обрести свободу, вот только… Ни одного из них я не смог бы приятельски похлопать по плечу и пригласить пропустить кружку индийского светлого. Слишком разные методы мы используем. Слишком уж далеко разнесены друг от друга наши координаты на том безумном графике, что начерчен невидимыми чернилами на полотне самого Хаоса и именуется Новым Бангором».

Между ними никогда не было единства, которое обычно возникает между узниками. Не было и понимания. По правде сказать, мир не знал более пестрой публики. Они даже именовали себя по-разному, каждый на свой манер. Спириты, магистры тайных наук, шаманы, самозваные верховные маги, месмериты, целители, оккультисты, чародеи всех мастей, теурги, элементалисты, алхимики, демонологи, каббалисты, астромантики, знахари, оракулы, розенкрейцеры, магнетизеры, друиды, провидцы и даже метареалисты, что бы эта чертовщина ни обозначала.

Оказавшись в пасти Левиафана, каждый из них двигался в свою сторону, чаще всего вслепую, считая чужие методы безрассудными, бессмысленными, а то и просто опасными. Некоторые медленно сходили с ума, оградившись от мира и пытаясь выстроить свои безумные теории, не замечая, как те постепенно высасывают из них разум. Другие, как правило самые озлобленные и нетерпеливые, посвящали жизнь истреблению всех тех отвратительных отпрысков Левиафана, которых Он обильно плодил, используя для этого материал из забытых легенд, замшелых мифов и тех темных сокровенных уголков человеческого сознания, в которых тысячелетиями спят кошмары…

«Что ж, – подумал Лэйд, мягко потрепав поваренную книгу по корешку, – нет ничего удивительного в том, что мы разобщены. Что каждый узник сам ищет пусть к спасению, с подозрением и недоверием относясь к чужим методам». Очень уж легко потерять рассудок на этой стезе. Многие и потеряли. Кроме того… Нет смысла отрицать: люди боятся. Однажды Левиафан уже показал, что станет с теми, кто дерзнет сплотиться против Него, – пример был достаточно впечатляющим, чтобы на долгие годы отбить желание объединятся в какие бы то ни было союзы, превратив всех в подозрительных одиночек.

«Клуб “Альбион”, – мысленно усмехнулся Лэйд. – Да, я прекрасно понимаю, отчего в нашем ремесле совместный труд не в почете. Почему все держатся наособицу, с подозрением и неохотно принимая помощь от конкурентов. Каждый из нас в глубине души уверен, что избранный им путь самый верный, прочие же ведут к погибели, прямиком в пасть к Левиафану. Что ж, вероятно, потому я и прихватил с собой Саливана, хоть в этом не было нужды. Мне просто захотелось ощутить рядом чье-то человеческое плечо. Постыдное, но вполне понятное желание – после стольких-то лет…»

Отложив книгу на прежнее место, Лэйд сбросил истерзанный пиджак на пол. Хвала Девятерым, помощь врача как будто бы не потребуется, достаточно будет протереть все порезы и царапины крепким ромом. Может, и влить в себя унцию-другую с чаем – уж хуже от этого точно не станет…

– Дигги! – крикнул он. – Где мой чай?

Появление Диогена ощущалось за добрую дюжину футов: пол заметно начинал вздрагивать под ногами. Неудивительно для существа из металла, дерева и каучука, чей вес достигал самое малое четырехсот фунтов[29]. Однако при всех своих габаритах Диоген не выглядел пугающим – насколько это возможно для самостоятельно марширующей механической куклы на голову выше человека.

Инженер, создававший автоматона серии «Д», явно не стремился наделить его излишне антропоморфным строением. Снабженные гулкими поршнями ноги были шире человеческих по меньшей мере вдвое, а бочкообразная грудь и подавно не снилась ни одному атлету. Куда больше сходства с человеческим телом было заключено в голове и руках. Последние были оборудованы сложными миниатюрными захватами, по своей чуткости способными конкурировать с пальцами – дань необходимости для всякого автоматона, созданного для работы по дому. Что до лица… Автоматонам не требовались лица, все их нужды полностью удовлетворялись узкой вентиляционной решеткой, служащей также для общения с внешним миром, и парой объективов. Все остальное представляло из себя глухую медную пластину, безликость которой скверно действовала всем в бакалейной лавке на нервы.

Не сдержавшись, Лэйд как-то раз заплатил художнику два шиллинга, и тот в меру способностей изобразил на лицевой пластине Диогена масляной краской человеческое лицо. Так как вдохновение он черпал в этикетке от английского бриолина, ничего удивительного, что Дигги обзавелся лицом джентльмена средних лет с роскошными черными усами и моноклем в глазу. С тех пор Лэйд утешал себя тем, что теперь-то его лавка и подавно защищена от грабителей. Едва ли во всем Новом Бангоре сыщется человек, достаточно отважный, чтобы столкнуться с механическим слугой мистера Лайвстоуна.

Приказание было исполнено в наилучшем виде: чашку автоматон сжимал в своей могучей руке.

– Нажал кабан на баклажан, – невозмутимо доложил он хриплым граммофонным голосом. – Лимон, но мил.

Лэйд принял чашку, но пить не стал, подозрительно принюхался.

– Что ж, в этот раз чай получился хотя бы жидким – уже недурной прогресс, мой друг. Ну-ка, ну-ка, что ты в него положил?..

– Корысти ради дарит сырок!

Лавочник прикрыл глаза, сосредоточившись на обонянии.

– Ага… Эфирное масло… Румяна мисс Прайс… Немного печной сажи и… Господи помилуй, персиковый сироп?

– И масоны носами, – с механическим достоинством подтвердил Диоген. – Кит – на море романтик.

– Недурно, недурно, старый ты хитрец. Еще и нарочно принялся разговаривать палиндромами?

– На доме чемодан.

Лэйд погрозил ему пальцем.

– Ладно, продолжай разыгрывать жестяного болвана, если тебе так больше нравится. Мы оба знаем, что когда-нибудь ты ошибешься, и будь уверен, я окажусь достаточно близко, чтоб это заметить! Ладно, ступай себе…

Лэйд не стал пить чай – выплеснул содержимое в цветочную кадку. Подумал несколько секунд – и полез рукой в бюро, в тот его дальний отдел, где грудой лежала подшивка «Эдинбургского обозрения». Газету он выписывал больше для виду, как и полагается всякому солидному человеку в Хукахука, считающему себя тертым дельцом. Там, за прессой, надежно спрятанная, лежала небольшая серебряная табакерка, наполненная грубо молотым порошком, напоминавшим скорее водоросли, чем табачную стружку. И пахло от него не табачными плантациями, а соленым морем. Селедочная чешуя – лучшее, что может предложить черный рынок Нового Бангора человеку, который не жалеет денег на хороший товар и умеет в нем разбираться. Лэйд с величайшей осторожностью набил пенковую трубку и чиркнул спичкой.

Рыба – опасная штука, с которой здравомыслящему джентльмену никогда нельзя связываться, сколь бы подготовленным и выдержанным он не полагал себя. Лэйду приходилось видеть людей, которых рыба свела в могилу за неполный год. Сперва щепотка измельченной чешуи в ноздрю, чтоб снять накопившееся за день напряжение. В этот момент человека обычно выдают лишь глаза, немного мерцающие, как покрытые ледяной корочкой лужи. Потом – уха из угрей или суп с карасьими потрохами. Это уже зелье серьезное, не для новичков. Люди, которые его употребляют, предпочитают носить перчатки даже в жаркий тропический день – чтоб скрыть тонкие перепонки между пальцами.

Дальше начинаются те глубины, о которых мало что известно законопослушной публике. Тушеный в сметане минтай. Скумбрия под майонезом. Филе красной рыбы на пару. Зловещие названия, и за каждым – еще более ужасные трансформации, плата за то удовольствие, которое кроется в рыбе, удовольствие стократ более мощное, чем самый чистый морфий или лучший китайский опиум.

Лэйд сделал короткую затяжку и откинулся на спинку кресла. Из гула ветра за окном постепенно возник шелест – шелест огромной невидимой волны, которая окатила избитую и истерзанную душу, увлекая ее в мягкие глубины океана. Туда, где не было ни безумного чудовища по имени Левиафан, ни Его зловещих слуг. Где не существовало крохотных кровожадных убийц и воинственных дикарей, сумасшедших автоматонов и безумных поездов, несущихся под толщей земли и скрежещущих от переполняющей их ненависти ко всему живому…

Некоторое время Лэйд испытывал блаженство, знакомое одним лишь безмятежным жителям моря. Мысли сделались прозрачными и мягкими, как пласты воды, тревоги и опасения канули в непроглядную глубину. Однако время от времени в рассудок проникали докучливые холодные течения, мешающие полностью погрузиться в нирвану.

«Двадцать пять лет, – размышлял Лэйд, разглядывая потолок. – Я сказал Саливану, что провел на острове без малого двадцать пять лет. И это сущая правда. Двадцать пять лет в самой страшной тюрьме из всех существующих, стократ более страшной, чем лондонский Брайдуэлл или даже королевский Тауэр. Непрерывно испытывающей тебя на прочность и терпеливо ждущей, где же, где мистер Лэйд Лайвстоун даст, наконец, слабину, чтобы можно было сожрать его вместе с костями…»

Из прихожей раздался скрип входной двери, невольно пробудивший Лэйда от неги, дарованной рыбьей чешуей. Должно быть, он забыл задвинуть засов, а ночной ветер Нового Бангора бесцеремонно вторгся в его лавку.

– Дигги! Запри дверь!

Момент был упущен, зыбкое ощущение спокойного счастья оказалось непоправимо нарушено. Невидимый океан, шелест которого он все еще слышал, сдался, отпуская свою добровольную жертву из мягких глубин, вверх, к безжалостному солнцу. Лэйд сделал еще несколько затяжек, но уже без особенного удовольствия.

«Двадцать пять лет, – подумал он устало, – ну надо же. Я был уверен, что не выдержу и года. Что сойду с ума, что застрелюсь, что сгину в одной из ловушек, сотнями которых Левиафан усеивал мой путь. Что превращусь в огромную рыбу, что погибну, сунувшись в логово угольщиков, что закончу дни в сырых подземельях Канцелярии… Но не сошел, не погиб и не сгинул. Раз за разом из какого-то нечеловеческого упрямства выныривал и вновь пер, часто вслепую, часто безоглядно, снова куда-то пер, старый упрямый Чабб, тертый лавочник из Хукахука…

То, что когда-то казалось мне битвой за жизнь и разум, давно стало обыденностью. Неудивительно. Когда тебя впервые ведут на расстрел, готов обмочиться от ужаса. Но если на расстрел тебя водят ежедневно, так аккуратно, как мальчишка доставляет утренний номер “Рупора”, через какое-то время научишься приветствовать палача скабрезными шуточками…»

– А может, он просто не может меня отпустить? – спросил он вслух у пустой лавки. – Может, волей обстоятельств Левиафан так же привязан ко мне, как я сам к нему? Может, я даже не излюбленная его игрушка, а что-то вроде песчинки, угодившей в раковину много лет назад и сделавшуюся жемчужиной? Как вы думаете, мистер Хиггс?

Мистер Хиггс, конечно, нашел нужные слова.

– «Подавать ли телячьи отбивные с горчицей или же с паприкой, всецело остается на усмотрение хозяйки», – прочитал Лэйд вслух. – Мудро сказано, старина. Как всегда, очень мудро.

* * *

Сэнди открыла лавку ровно без четверти девять. Может, она и испытывала слабость к беллетристике самого дешевого рода, но ее пунктуальность была несомненной. Скорее Лэйд поверил бы в то, что Новый Бангор этой ночью пришвартовался к Гонконгу, чем в то, что мисс Прайс нарушит раз и навсегда заведенное правило.

– Доброе утро, Дигги.

– Ах, у маршала шрам уха! – тут же отозвался Диоген из прихожей. – Город массам дорог!

– Не обращай на него внимания, – пробормотал Лэйд, с трудом поднимаясь из кресла, – сегодня наш Дигги взял за моду общаться палиндромами. Бьюсь на шиллинг, запасов ему с лихвой хватит до самого вечера.

Он чувствовал себя разбитым и уставшим, как и должно джентльмену его возраста после ночи не в мягкой кровати, а в кресле. Сморило, должно быть. Не те времена, когда он мог бодрствовать по нескольку ночей кряду, ожидая очередной напасти. Да, размяк старый Чабб, размяк… Не иначе, скоро Его кошмарное Величество Левиафан сожрет тебя без соли…

– Пусть лучше палиндромы, – заметила Сэнди. – Я помню неделю, когда он изъяснялся исключительно деепричастными оборотами, вот это было настоящее испытание…

– Но не такое, как в тот раз, когда он стал говорить одними герундиями на букву «м».

Сэнди улыбнулась, заглянув в его кабинет. Лэйд в очередной раз подумал, что за эту улыбку ему следовало бы доплачивать своему деловоду лишних два-три шиллинга в месяц. В некоторых случаях она действовала даже лучше, чем рыбья чешуя, смягчая боль от свежих царапин и застарелых шрамов.

– Ну, если считать… Ох, тушеная макрель! Что это с вами, мистер Лайвстоун? – Глаза Сэнди испуганно округлились. – Ваше лицо, Чабб! Вы…

Он поморщился. Следовало ожидать, что все бесчисленные царапины, которыми украсили его брауни, не исчезнут за одну ночь. Благодарение Брейрбруку, он хотя бы позаботился об изрезанном в клочья костюме…

– Сделай вид, что не обращаешь внимания, Сэнди. Подлец Макензи уговорил меня вчера попробовать американский двойной яблочный – и сама видишь, чем это закончилось.

Сэнди прижала ладонь ко рту – то ли ужаснувшись, то ли пытаясь скрыть смешок.

– Вы… вы ввязались в драку?

– Да. С тумбой для афиш ниже по улице. Поверь, я задал трепку, которой этой невеже давно недоставало!

Сэнди неуверенно улыбнулась. Она привыкла доверять его чутью. Если старый Чабб говорит, что все в порядке, это означает, что мир находится на привычном месте и все обстоит наилучшим образом. В конце концов, он был бессменным владельцем «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» уже без малого двадцать лет, а это кое-что значит в Хукахука.

– Хочешь перекусить со мной? – спросил он. – У меня не было времени готовить с утра, но на кухне должен был остаться хороший кусок бифштекса с розмарином, пирог с почками и ежевичное варенье. Дигги, поставь чайник на огонь!

– Гори, пирог! – с энтузиазмом отозвался Диоген, водружая на плиту дорожный саквояж Лэйда.

– Ничего, можешь валять дурака сколько тебе заблагорассудится, рано или поздно я раскушу тебя!

– Ешь немытого, ты меньше, – невозмутимо отозвался Диоген.

– Знаешь, в чем твоя ошибка? Ты слишком талантлив в этом деле. Невозможно прикидываться дураком так долго. А значит…

– И волю лови, – легко заключил автоматон, берясь манипуляторами за спичечную коробку. – Камень – не мак.

Сэнди поспешно отняла у него спички и от греха подальше убрала подальше саквояж.

– Вот чего я не пойму, мистер Лайвстоун. – Она ловко зажгла огонь и взялась за чайник. – Вы же знаете, что Дигги безумен, точно Шляпник. Но все равно пытаетесь сделать вид, будто он что-то скрывает.

Лэйд фыркнул.

– Он вовсе не безумен! Он разыгрывает нас. Поверь, внутри у этой старой железяки больше мозгов, чем у сэра Исаака Ньютона. Он нарочно валяет дурака, чтобы сойти за недалекого увальня. Но я слежу за ним – и он это знает.

– Два дня назад он трогательно пытался накормить дохлую муху жевательным табаком.

– Я заметил.

– А в понедельник драил гречишным медом дверные ручки.

– И еще сломал мой лучший зонт, пытаясь, по всей видимости, сделать его достаточно маленьким, чтоб умещался в кармане.

– Ну вот! – Сэнди торжествующе взглянула на Лэйда. – Он не способен понимать, что делает. Разве это не признак отсутствия разума?

Лэйд улыбнулся, наблюдая за тем, как она хлопочет у плиты. В маленькой фигуре мисс Прайс не было и сотой доли той силы, что заключалась в механической кухне, однако с любой работой она справлялась удивительно быстро, и неважно, что это было, – квартальная налоговая декларация или чайник с чаем.

Волосы у нее были удивительного цвета, того, который все еще встречается в полях Норфолка и Линкольншира в конце июля, но который почти невозможно встретить в Полинезии. Они напоминали ему золотистую рожь или пшеницу – спелую, пышную, юную, жадно впитывающую в себя солнце, распространяющую упоительный запах свежей карамели. Иногда Лэйд нарочно проходил мимо Сэнди лишний раз, уверяя себя в том, что ему нужно проверить пакеты с содой, только для того, чтобы ощутить это.

Сама Сэнди не испытывала теплых чувств к своим волосам, находя их удивительно непослушными и докучливыми в жарком тропическом климате. По меньшей мере три раза в неделю она угрожала им парикмахерской, тем более что в моде на континенте, как говорили, короткие прически, введенные Эллен Терри и Сарой Бернар. Сэнди требовалась прорва шпилек, чтобы уложить волосы в форму, которая отвечала нормам приличия в маленьком уголке мироздания под названием Хукахука. Но, обладая неукротимой тягой к свободе, они неизменно исторгали из себя все шпильки без остатка, пытаясь вернуться к пышным первозданным формам.

– Многие ученые джентльмены бьются над тем, что такое разум, мисс Прайс, – заметил Лэйд поучительным тоном, – и многие совершают одну и ту же ошибку, отчего-то полагая себя мерилом всей разумности во Вселенной. Как знать – может, этот заварочный чайник, что у вас в руках, стократ умнее нас обоих? Мы лишены возможности судить об этом. Так не будем же делать ошибок, которые в свое время совершил старикашка Кант!

Чайник в руках Сэнди на миг замер.

– Где это вы слышали о Канте?

Лэйд стиснул зубы. Еще один признак подступающей старости – он становится непростительно небрежен в мелочах. Откуда мелкому лавочнику, знающему лишь сорта чая и сахара, разбираться в классической философии?

– Кант? Я сказал Кант? Я имел в виду Ганта, мисс Прайс. Это старый пьяница-ирландец из Клифа. Вечно несет околесицу о смысле жизни и всем таком прочем… Неважно. Я лишь хотел сказать, что многие из тех, кто ищут разум, на самом деле сущие дураки, поскольку ни черта о разуме не знают.

Сэнди приподняла пшеничную бровь.

– Вот как? Никогда бы не подумала, что вы имеете склонность философствовать.

– Все старые лавочники – в глубине души убежденные философы, мисс Прайс. Да и как не сделаться философом, целыми днями размышляя о том, отчего консервы из индюшки в этом сезоне идут охотнее телячьих?.. Нет, главное свойство разума не в умении заваривать чай. О нет.

– А в чем же?

– В сомнении, – убежденно ответил Лэйд. – Сомнение – это первейшее свойство всякого разума. Будь он хоть толику разумен – неизменно будет сомневаться: в себе самом, в окружающем его мире, в чувствах, в законах логики, да хоть бы и в погоде… Наверно, поэтому меня так раздражают люди, которые ни в чем и никогда не сомневаются.

Сэнди улыбнулась, машинально пытаясь вернуть выбившийся из прически локон. Никчемная попытка – по полу зазвенело несколько шпилек. Укротить волосы мисс Прайс было сродни попытке укротить свободолюбивого узника замка Иф.

– Что ж, если когда-нибудь решите бросить торговлю и сделаться философом, можете рассчитывать на мою поддержку, – нарочито весело произнесла она. – Мы наконец изгоним отсюда кислый уксусный дух и оборудуем настоящий кабинет, где вы сможете сочинять книги, предаваться глубокомысленным спорам о природе сущего – или чем там еще занимаются философы? Для Дигги мы найдем парик поприличнее: слуге философа непозволительно выглядеть подобным образом. Ну а я…

– Вы никогда не хотели покинуть остров, Сэнди?

Лэйд едва не прикусил язык, до того неожиданно этот вопрос вырвался наружу.

Сэнди Прайс немного напряглась – он видел это по ее спине.

– Я… Отчего вы спрашиваете?

– Праздный вопрос, рожденный бездельем, – проворчал он, – извините. Просто подумалось… Мир ведь так велик, а вы так молоды. Неужели вас никогда не подмывало бросить старикашку Чабба с его пыльными гроссбухами – и устремиться куда-нибудь вперед на крыльях ветра, как перелетной птахе? Европа, Азия, обе Америки, Африка… Сложно представить, сколько всего там, за линией горизонта.

Сэнди неуверенно взглянула на него, словно пытаясь понять, всерьез ли он это.

– Я родилась в Новом Бангоре, сэр.

– Знаю. Но ты британская подданная и, надо думать, пользуешься правом свободного перемещения. Никогда не хотелось вернуться в славный Туманный Альбион, родину досточтимых предков? Посетить Новый Свет? Совершить путешествие по миру?

Сэнди поежилась, словно уже почувствовала наступление холодных сумерек.

Дитя острова, она не могла и помыслить о том, чтобы оторваться от его материнской туши. Даже если бы увидела его в том свете, в котором видел он сам, – древним чудовищем, находящим удовольствие в том, чтобы пожирать чужой разум.

– Я читаю газеты, – вздохнула она, – те же самые, что вы сами. Уж я-то знаю, что в конце девятнадцатого века мир – весьма хлопотное и опасное место. Все эти войны, революции, мятежи, аварии… Знаете, в этом отношении мне куда спокойнее в Новом Бангоре.

Лэйд кивнул, принимая ее слова.

– Потому что это самый спокойный остров из всех островов в Тихом океане. Здесь никогда ничего не происходит.

– Да, – улыбнулась она, – именно так.

* * *

– Мыши! – Саливан треснул ладонью по столу так, что подпрыгнули соусники. – Чертово полчище огромных мышей! Даже не представляю, сколько лет это гнездо зрело в Мэнфорд-хаусе, подкармливаемое миссис Гаррисон, но когда мы с Чаббом вторглись в их логово, началось что-то невообразимое!

– Мыши? – Макензи приподнял бровь. – Вы это всерьез?

– А то нет! Тысячи, тысячи мышей! Они бросились на нас с мистером Лайвстоуном точно океанская волна! До сих пор дрожь берет.

– Что ж, это объясняет, отчего вы с мистером Лайвстоуном выглядите точно парочка подгулявших котов на утро. Но мыши!..

В послеобеденный час «Глупая Утка» никогда не могла похвастать большим количеством посетителей, так что Макензи не составляло труда выделить Саливану отдельный стол. Эйф, сняв свой форменный шлем, с наслаждением хлебал холодный тыквенный иа отэ[30] – в «Глупой Утке» его готовили особенно хорошо, пусть и на европейский манер, со сливочным соусом вместо кокосового молока.

– Ну, если они надеялись смять нас числом, то здорово просчитались, – ухмыльнулся Саливан. – Видели бы вы, какую трепку мы с Чаббом им задали! Дрались как львы! Даже я под конец выдохся.

Лэйд вяло ковырял в тарелке. То ли кухарка Макензи была не в духе, но в тушеной курице по-полинезийски оказалось до черта тмина, из-за чего каждый кусок сушил горло. Ему оставалось лишь порадоваться за Саливана: судя по аппетиту, тот пребывал в самом добром состоянии духа.

– А что миссис Гаррисон?

Эйф помрачнел.

– Погибла, как мы и опасались. Все трое – она, камеристка и садовник.

– Но мыши…

– Нет, мыши тут не при чем. Проклятый камин. Чем заботиться о саде, ей стоило бы нанять хорошего трубочиста… Угарный газ. Так всегда бывает, если забываешь про дымоход. Боюсь, к тому моменту, когда мы с мистером Лайвстоуном прибыли в Мэнфорд-хаус, все они были давно мертвы.

Макензи зло дернул себя за бакенбарду.

– Печеная скумбрия! – выругался он. – Не могу сказать, что миссис Гаррисон была завсегдатаем «Утки», но мне, как доброму христианину, чертовски ее жаль. Она была славной леди и никому не желала зла.

«Да, – подумал Лэйд, вяло подбирая коркой хлеба подливку. – Кроме тех случаев, когда пускала в ход стрихнин».

– Между прочим, мыши не такие уж безобидные создания, как принято считать, – заметил он, поглядывая украдкой на Саливана, – они переносят мышиную лихорадку, тиф и… вообще…

Но на загоревшем лице Эйфа не мелькнуло и тени понимания.

– Меня ребята в участке уже на смех подняли, – он по-юношески беззаботно улыбнулся. – Констебль Саливан, гроза домашних мышей… Стыдно кому сказать.

Лэйд отодвинул от себя тарелку и сполоснул усы в пивной кружке. Может, полинезийская кухня и не была гвоздем в «Глупой Утке», но уж индийский светлый эль здесь, хвала Богу, варить еще не разучились.

Без сомнения, его напарник забыл все, что видел ночью. Так, словно это было смутным кошмаром, дарованным влажной тропической ночью. Крошечные человечки с оружием в руках, изувеченные мертвые тела в гостиной, бесшумный локомобиль Канцелярии… Левиафан проявил милосердие, чтобы Эйф не мучил свой разум.

Игрушкам не полагается помнить о том, во что они играли вчера.

Лэйд вдруг обнаружил, что размышляет об этом чисто машинально, точно эта мысль – всего лишь картонный свиток с хитро прокомпостированными отверстиями, сродни тем, что проигрываются в голове у автоматонов, аккуратно надеваясь на соответствующие шпеньки. На самом деле его ум все это время занимало что-то иное, неявное, смутное, само полускрытое тревожными воспоминаниями прошедшей ночи. Что-то, что он увидел ночью, не давало ему покоя. Ни утром, когда он болтал с Сэнди, пытаясь заодно навести порядок на полках, ни в полдень, когда он отправился обедать в «Глупую Утку». Что-то связанное с Мэнфорд-хаусом, какой-то странной его чертой, которая словно бы бросилась сразу в глаза, а потом поспешно затушевалась…

– …Не стану говорить вам, как его звали, потому как дал слово джентльмена, скажу только, что прибыл он семь лет назад и был истинным британским баронетом. Это так же точно, как то, что звать меня Оллис Макензи и я истинный сын своей маменьки, да срази старую каргу подагра.

Оказывается, поглощенный смутными мыслями пополам с индийским светлым элем, Лэйд и не заметил, как Макензи принялся за одну из своих историй. Из тех зловещих, скверно рассказанных и крайне путанных историй, которыми он обычно мучил членов Треста в дни заседаний.

– Он прибыл на остров в надежде поправить свои дела, как и многие кругом. Знаете, в Старом Свете постоянно болтают о залежах гуано, о копре, которая сама падает в руки, стоит лишь приложиться покрепче лбом о ближайшую пальму, о чудесных жемчужинах и всяком таком…

– В Старом Свете до сих пор считают, что мы ходим тут в набедренных повязках, почти позабыв человеческий язык, а со всех сторон нас денно и нощно окружают полчища кровожадных дикарей, – улыбнулся Саливан. – И не говорите, мне самому пришлось наслушаться этого в свое время. Домоседам из Туманного Альбиона вся Полинезия видится чем-то сродни Центральной Африки.

Макензи пожевал кончик седого уса. Раз начав рассказывать, отвлекаться от истории он считал дурным тоном.

– У него было с собой что-то около сотни фунтов, у этого баронета. Вполне недурной капитал, чтоб открыть свое дело, если иметь на плечах голову. Мог бы заработать состояние, продавая уголь в Хенкон[31] или сбывая скобяные товары Ост-Индской компании вместе со Скаром Торвальдсоном. Но баронету, видать, денежки карман жгли. Впутался в какую-то мутную авантюру с серебряными рудниками на паях, ну и готово – через полгода остался без пенни на табак.

– Рудники Грэнта? – осведомился Саливан, с удовольствием принимаясь за тарелку поэ[32], которую Макензи предусмотрительно поставил рядом. – Надо быть дураком, чтобы вложить в это дело хотя бы медную пуговицу. Полли уже год отказываются работать на тех рудниках. Говорят, там святилище Танивхе и его акулоподобных тварей.

– Дикарские предрассудки, – поморщился Макензи, – но если уж в головы полли что-то попало, не выбьешь и веслом. Головы у них что кокосовые орехи.

– Значит, ваш приятель прогорел?

– Не приятель он мне. Просто… слышал. Значит, оказался он на мели, да. Денег нет, акций нет, всех активов – британская спесь да старый носовой платок. И еще поди разбери, что из этого дороже… Дело швах, как вы понимаете. Новый Бангор – солнечный остров, но он не очень-то жалует чужаков, особенно без гроша в кармане. Тут-то и нашептал ему кто-то, что есть один способ заполучить пару монет, коль уж жизнь скрутила в бараний рог, – Макензи понизил голос, – занять у одного из Девяти.

Саливан фыркнул.

– Опять ваши кроссарианские истории, Оллис! – нарочито небрежным тоном заметил он. – Мне следовало догадаться. Вам ли не знать, что все это выдумка и ерунда. Скажите, Чабб?

Макензи насупился. Его суеверная, как у всех шотландцев, душа жить не могла без зловещих тайн, многозначительных умолчаний и всего того, что обретается в тени англиканской церкви с кельтских времен. Может, он и не был истовым кроссарианцем, но, столкнувшись с Девятью Неведомыми, таинственными губернаторами Нового Бангора, быстро научился их уважать.

Многие за столом так внимательно уставились на Лэйда, что сохранять молчание сделалось невозможным.

– Что до меня, я всегда считал себя убежденным пресвитерианцем, – сдержанно заметил он, – и старикашке Моисею, давно вышедшему на пенсию, придется заново взяться за свой посох, чтобы переубедить меня хоть в чем-либо. Однако не могу не заметить, что многие вещи, которые говорят про Девятерых… кхм… не лишены смысла. Черт возьми, мне кажется, если тряхнуть за шиворот всех посетителей «Глупой Утки», по меньше мере у трети из них высыплются из-за пазухи амулеты Брейрбрука. А полли – те и вовсе поголовно чтят своего Танивхе…

Кажется, ему удалось проскочить меж двух огней – и Макензи, и Саливан уважительно кивнули.

В глубине души Лэйд сам едва ли мог сказать, что чувствует по отношению к Девятерым и их пастве. По своей природе кроссарианство, несомненно, относилось к тем синкретическим культам, которые так хорошо приживаются на плодородных землях Полинезии, охотно впитывая как стылые христианские догмы различных конфессий, так и варварские элементы полинезийских верований с их табу и тягой к сложным ритуалам.

Примитивная по своему устройству полинезийская религия с ее жуткими кальмароголовыми богами, столкнувшись со старым добрым христианством и сонмом библейских демонов, породила жуткие всходы, даже не снившиеся оголтелым англиканским миссионерам. Иногда Лэйду казалось, что кроссарианство представляет собой смешение раннехристианских культов, теургии[33], каббалы[34] и средневековой гоэтии[35]. Возможно, когда-то оно представляло из себя нечто эклектичное и вполне безобидное. Пока Левиафан со свойственной ему дьявольской изобретательностью не вдохнул в это жизнь.

– Короче говоря, кто-то надоумил баронета обратиться к Девяти Неведомым. А если точнее, – Макензи покосился в сторону, будто подозревал, что кто-то в «Глупой Утке» мог его подслушивать, – к его сиятельству Мортлэйку.

– К Князю Цепей? – невольно удивился Лэйд. – Скажите пожалуйста. А отчего не к Монзессеру, покровителю торговцев и менял? Ну или к Почтенному Коронзону, раз уж на то пошло?

Макензи кисло улыбнулся.

– Принято считать, что Мортлэйк символизирует долг и честь. Надо думать, для баронета это было не пустым звуком. Может, воспринял все как шутку, а может, и в самом деле отчаялся сверх меры. Словом, как-то ночью он сделал все, что полагается: вырыл на пороге дома ямку, наполнил ее кровью из рассеченной руки, добавил цветок ангрекума, ржавую иглу, каплю чернил, мертвого воробья…

– Избавьте нас от деталей, – пробормотал Саливан, зачерпывая ложечкой десерт, – по крайней мере, до тех пор, пока я не закончу есть.

– Утром, едва не выпрыгивая из кальсон, он бросился проверять ямку и обнаружил там, – Макензи выразительно обвел взглядом сидящих за столом, – хотите верьте, хотите нет – пять золотых гиней старой британской чеканки. Из тех, знаете, которые были выпущены для английской армии герцога Веллингтона на Пиренеях[36].

– Вздор! – вырвалось у Скара Торвальдсона. – Признайте, дружище, вы заливаете через край. Мы все снисходительно смотрим на кроссарианские штучки, но чтобы вот так…

Тощий Макензи выпрямился за столом, высоко подняв острый подбородок. Ни дать ни взять готовился принести клятву в Палате пэров.

– Через пару дней я видел его теми самыми глазами, которые есть урожденная собственностьОллиса Макензи. Приодевшегося, набриолиненного, в арендованном локомобиле!

– Что-то мне подсказывает, что этот ваш баронет неверно понял суть кроссарианства, – вздохнул Лэйд. – Едва ли Князь Цепей одобряет роскошь и мотовство – особенно за его счет.

– Наверно, он, как и наш Эйф, полагал, что Девять Неведомых – миф и чепуха, ну а монеты взялись откуда-то сами собой. Или, может, их нарочно подкинул какой-нибудь меценатствующий шутник. Как бы то ни было, весь следующий месяц он пускал пыль в глаза. Столовался исключительно в Редруфе, и не где-нибудь, а в роскошной «Эгерии», завел ложу в театре, оставлял не меньше чем по пять шиллингов за карточным столом. Умные люди намекнули ему, что раз уж он воспользовался расположением губернатора Мортлэйка, стоит через месяц положить в ямку не меньше того, что он из нее взял. А лучше бы и больше. Но эти баронеты – чертовски упрямый народ. Самоуверенные выскочки все до одного. А потом все и началось.

Макензи оторвался от рассказа, чтоб прикрикнуть на трактирного автоматона: тот едва не перевернул столик, пытаясь убрать с него пустую посуду. Лэйд не стал его торопить, все равно историю он слушал рассеянно, не вникая в детали. Беспокойно зудевшая мысль отдалилась еще больше, извивалась, как угорь в глубоком пруду. Теперь нечего и думать было поймать ее…

– Сперва у него остановились все часы в доме, – Макензи понизил голос и склонился над столом, едва не угодив бородой в пивную кружку. – Потом сбежал кот. Это все, конечно, были знаки, только он не обращал на них внимания. Загодя купил себе билет первого класса в Мельбурн. Потом у него совершенно пропал сон. Соседи говорили, каждую ночь видели его, бесцельно бродящего по дому со свечой в руках. Он сделался бледен и беспокоен, вздрагивал от каждого шороха. Где бы он ни находился, ему все мерещился звон цепей… До тех пор, пока однажды он… попросту не исчез. Растворился в воздухе. Пропал. Фьють!

– Сел на корабль и сбежал, – Скар Торвальдсон пожал могучими плечами, – сейчас уже, поди, играет в баккару где-то в Мельбурне.

– Нет, – Макензи улыбнулся, что обычно редко с ним бывало весьма редко, – корабль ушел без него, это я знаю наверняка. Его вообще больше никто не видел на острове.

– Тоже не самая странная история. Если хотите знать, каждый год в Новом Бангоре пропадает не меньше дюжины человек. И это не считая тех, что случайно заходят в Скрэпси. Тех, кто пропадает в Скрэпси, уже сам Святой Петр не сыщет…

– Да, возможно, он просто пропал, – с неожиданной легкостью согласился Макензи, – утонул, бросившись с причала в Клифе. Сиганул под демонический поезд. Вознесся святым духом в воздух… Только вот что. Через полгода новые жильцы наводили порядок в брошенном им доме. И, как вы думаете, что они нашли в цветочной вазе в гостиной?

– Ну?

– Ногти, – с удовольствием произнес Макензи, – двадцать цельных человеческих ногтей, все чистенькие, как фисташки, подрезанные и без капли крови. Прямо как у баронета. Тот тоже холил свои ногти, прямо страсть как их любил.

Саливан нахмурился.

– Ну и что это, черт возьми, должно обозначать?

Хозяин «Глупой Утки» не удержался от торжествующей усмешки.

– Сами и думайте! А еще советую вам на будущее не злословить по отношению к Девятерым, да и об их пастве отзываться попочтительнее. Не обязательно быть кроссарианцем, вот что, но иметь необходимое уважение нужно, будь ты хоть баронет, хоть садовник, хоть сам архиепископ! Вот как я считаю.

Лэйд внезапно ощутил укол, острый, будто в пиве у него оказалась рыбья кость.

Садовник!

Эта мысль была похожа на трепещущего мокрого морского угря, которого ты хватаешь на рыбалке голыми руками, если рядом нет садка. Неожиданная, тревожная мысль.

Он вдруг как наяву увидел грузную мужскую фигуру, лежащую в прихожей Мэнфорд-хауса в свете полицейского фонаря. Раны на ней отличались от тех аккуратных ран, что были нанесены швейными иглами и бритвенными лезвиями в руках маленьких садистов: это были укусы. Беспорядочные и жуткие, вроде тех, что оставляет остервеневший хищник, пирующий в свое удовольствие. Эти следы никак не могли оставить брауни. У тех зубки как у мышей, а из тела несчастного кто-то вырвал целые куски мяса. Там потрудилось дикое животное или…

Лэйд сжал кружку в пальцах, чтоб не выказать охватившего его напряжения. Искать тело, конечно же, поздно. Его уже успели забрать крысы из Канцелярии, как забрали все прочие тела, сваленные беспорядочными грудами в раскладных сетчатых ящиках. А то, что оказалось в мертвенной холодной тени Канцелярии, уже никогда не увидит солнечный свет.

Он вдруг с безжалостной отчетливостью вспомнил и прочие признаки, мозолившие ему глаз, как только он переступил порог Мэнфорд-хауса. Тогда он предпочел не обращать на них внимания, готовясь к очередной схватке с Ним, к очередному раунду бесконечной и страшной игры с хозяином острова, не оценил, пропустил мимо себя…

Кто-то смазал воском дверные замки, чтоб те не скрипели. Служанки никогда не пользуются воском, со временем он засыхает и отваливается, пачкая все вокруг. С другой стороны, воск – излюбленное оружие ночных взломщиков, хорошо известное Саливану.

Кто-то потушил газовые фонари той ночью перед домом. Тогда это тоже показалось ему незначительным – он еще не знал, с кем ему предстоит столкнуться внутри. Маленькие брауни, без сомнения, были очень проворны и изобретательны, но едва ли кто-то из них мог покинуть родной дом, не говоря уже о том, чтобы взобраться на фонарный столб. Это для них чересчур.

Они действовали не одни.

Вот что ему нужно было понять сразу же, вместо того чтобы перебирать бесполезные амулеты. У маленьких ублюдков был сообщник. Который, с одной стороны, был достаточно опытен и хладнокровен, чтобы подготовить всю операцию, с другой… Лэйд заколебался. С другой – действовал как безумный дикий зверь.

Фаршированный сом! Ему захотелось изо всех сил треснуть пивной кружкой по столу.

«Ты становишься стар, Лэйд Лайвстоун, – с неудовольствием подумал он. – Как те тигры из лондонского зоопарка, которыми ты любовался в детстве. Со стороны они походят на грозных хищников, раскрашенных зловещими полосами, истая гроза джунглей, даже смотреть жутко. Но стоит побороть страх и приблизиться к клетке – становится очевидно, что они уже не представляют опасности. Потертые, покрытые свалявшейся шерстью, с затупившимися когтями, много лет не рвавшими добычи, они лениво дремлют на солнышке, пока в один прекрасный день не издыхают, отправляясь туда, куда отправляют мертвых лошадей, чтоб сделать из них клей, мыло и костную муку…

Такая участь ждет и тебя, Чабб, если ты позволишь Ему поймать себя на невнимательности».

– Ах ты ж дьявол! – возглас Макензи заставил его вздрогнуть.

– Что такое? Автоматон опять буянит?

– Уж лучше бы автоматон! Полюбуйтесь, джентльмены, кто держит сюда путь! Провалиться мне на этом самом месте и лететь до родной Шотландии вверх тормашками, если это не Капитан собственной персоной, желающий пришвартоваться к «Глупой Утке»! Вот уж точно говорят: если день не задался с самого начала – не жди заката…

– Сегодня он вроде смирный, – осторожно заметил Саливан, все же рефлекторно положив руку на оголовье дубинки. – По крайней мере, проблем из-за него в Хукахука обычно нет.

Макензи скривился.

– Смирный он или нет, он китобой! Знаете, что это значит?

– От него чертовски разит ворванью? – предположил констебль, все еще немного раздосадованный из-за истории Олли. – И лучше не сидеть с ним на одной скамье, чтоб не уколоться ненароком.

– Это значит, я лишусь половины своих клиентов за неделю! – вспылил Макензи. – Полюбуйтесь, все на улице уже шевелят носами, будто посреди Хейвуд-стрит опрокинулся фургон с живодерни, полный несвежей конины!

– Думаю, он просто выпьет кружку пива и пойдет своей дорогой. Но если вы хотите…

Саливан начал подниматься из-за стола, но Макензи поспешно положил руку на его обтянутое формой плечо.

– Не стоит, Эйф. Пусть этим займется кто-то другой. Чабб, старина, не подсобите ли мне?

Лэйд безразлично разглядывал приближающегося Капитана. Того немного крутило, точно передвигался он не по разогретой солнцем полуденной улице, а по палубе корабля в шторм. Но курс его Макензи, без сомнения, рассчитал верно: двигался он в сторону «Глупой Утки».

– Какой помощи вы ждете от меня, Олли? – искренне удивился он.

Макензи дернул себя за бороду.

– Вы один из немногих, способных изъясняться на языке китобоев. По крайней мере, у вас больше шансов столковаться с этим отродьем, чем у любого из нас. Просто попросите его обойти «Утку» стороной, а? А я уж постараюсь выставить вам за счет заведения три пинты лучшего пенного.

Лэйду не хотелось пива. Хотелось вернуться в «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», взять для виду номер «Эдинбургского обозрения» и провести остаток дня в дреме, переваривая обед вкупе с тяжелыми мыслями, которые отказывались теперь покидать голову. И чтоб не звонил колокольчик в лавке, чтоб до самого вечера были слышны лишь шаги Диогена да легкий шелест страниц книги в руках Сэнди…

– Без проблем, старина, – сказал он вслух, – буду рад оказать вам эту услугу.

* * *

Никто не знал, как звали Капитана на самом деле. Подобно остальным китобоям, со временем он потерял почти все, что составляло его человеческую личность, и, надо думать, потеря имени была не самой болезненной. Кажется, Капитаном его когда-то прозвал доктор Фарлоу – в честь капитана Ахава[37], разумеется, – и хоть шутка не была очень остроумной, прозвище прилипло, как прилипает иногда клок тины к ноге ныряльщика.

Капитан брел по Хейвуд-стрит медленно, подволакивая ногу и напряженно всматриваясь в обочины дороги. Так, как если бы искал нечто крайне важное, что случайно обронил и еще не отчаялся найти. В некотором смысле так оно и было. Но выделяла его не походка. Несмотря на удушливую жару, Капитан был облачен по своей привычке в глухой плотный плащ, выгоревший настолько, что цветом мало отличался от уличной пыли. Что же до запаха… Лэйду оставалось лишь поблагодарить судьбу, что за несколько лет торговли в бакалейной лавке его обоняние заметно сдало и могло справиться с обществом Капитана – по крайней мере, несколько минут.

– Kia ora[38]! – Он улыбнулся, хоть и не был уверен, что для собеседника человеческая улыбка сохранила хотя бы толику своего значения. – Жаркий денек, а? Говорят, к ночи опять ударит холод.

Капитан не ответил. Он и по самому Лэйду-то мазнул взглядом как по досадливому, но, в сущности, не представляющему собой особой сложности препятствию. Последнее было справедливо: мало кто горел стать препятствием на пути китобоя.

«Забавно, до чего человек склонен испытывать страх перед тем, что не в силах понять, – подумал Лэйд, размышляя, как привлечь к себе внимание. – Случайно забредший в Скрэпси джентльмен через минуту лишится бумажника и часов, а через пять, скорее всего, и жизни, но даже там местные головорезы ни за что не тронут китобоя. И не потому, что брать с них нечего, за исключением обносков. Потому что не понимают. А чего не понимают, того боятся».

Сильнее, чем мочой и грязью, от Капитана несло прогорклым запахом тухлятины, столь мощным, что делалось не по себе даже на расстоянии в несколько футов. Так паршиво не пахло, кажется, даже в Мэнфорд-хаусе, каждая щель которого была набита разлагающейся пищей.

Ворвань. Китовый жир. Говорят, лунными ночами эти безумцы собираются вокруг туши выброшенного на берег кита, медленно гниющего в прибое, истекающего желтоватым жиром из многочисленных прорех в шкуре, сбрасывают свои лохмотья и… Впрочем, о некоторых вещах не любили болтать даже в Тресте.

– Я говорю, жаркий денек, – повторил Лэйд, заступая Капитану дорогу, – и, кажется, будет еще жарче. Представьте себе, с утра барометр скакнул на сорок пунктов!

Капитан наконец остановился и взглянул на него. Взгляд китобоя – не самая приятная штука, во всем Новом Бангоре Лэйд знал лишь несколько человек, способных вынести его без ущерба для душевного здоровья и пищеварения. Про некоторых людей говорят, что их взгляд подобен хирургическому ланцету, вскрывающему оболочку и обнажающему душу. Взгляд китобоев был иного свойства. Он словно вкручивался в то, чего касался.

– Величественнейший из божьих тварей, плывет иль дремлет он в глуби подводной, подобен острову плавучему. Вдыхая, моря воды он втягивает грудью, чтобы затем их к небесам извергнуть…

Голос у Капитана был сухой и скрипучий, как выдубленный ветрами корабельный шкот[39], но по-своему звучный.

– Джон Мильтон, «Утерянный рай», книга первая, – кивнул Лэйд. – Многие ваши священные тексты я знаю наизусть. Вот что, пока вы, чего доброго, не принялись декламировать мистера Мелвилла на всю Хейвуд-стрит, давайте прогуляемся пару кварталов, и я ссужу вам десять пенсов, чтоб вы могли промочить глотку в этот жаркий день!

Капитан молча уставился на Лэйда. Но не как человек, пытающийся осознать смысл сказанного. Скорее как человек, задумчиво вслушивающийся в шелест океанского бриза – монотонный, бессмысленный, но по-своему мелодичный. Глаза у него были не стариковские, выгоревшие, а беспокойные, темно-нефритовые, горящие то тускнеющим, то вдруг вспыхивающим морским огнем. Глаза человека, которому суждено увидеть куда более страшные и неведомые глубины, чем самому выносливому из ныряльщиков за жемчугом.

«Может, он вовсе не стар, – подумал Лэйд, невольно напрягаясь под этим взглядом. – Может, ему лет сорок или немногим больше. Черт, даже по каменной физиономии Макензи можно сказать больше, чем по этой выдубленной доске!»

– Я нашел это сегодня утром в Лонг-Джоне, – неподвижные губы Капитана вдруг запрыгали не в такт словам, как у эпилептика, – на углу Ретклиф-стрит и Третьей авеню. Я нашел это утром. Вот как. Нашел утром. Полюбуйтесь.

Он протянул Лэйду кулак, крепко сжатый из белых и твердых, как плавник[40], пальцев, вынуждая того подставить ладонь. Лэйд сделал это без особой охоты: никогда не знаешь, какую дрянь сунет тебе под нос китобой. Дохлую белку, или гнилое яблоко, или Бог весть еще какую дрянь из числа тех, что они подбирают на улицах в своих бесконечных и бессмысленных странствиях…

Но это была не дохлая белка. Капитан высыпал на его ладонь горсть битого стекла.

– Что это?

– Осколки окна со склада «Трэнсом и сыновья». Выбило ветром нынешней ночью.

– Полагаю, оно влетит мистеру Трэнсому и его отпрыскам по меньшей мере в два шиллинга, – заметил Лэйд. – Не так-то просто в Лонг-Джоне найти хорошего стекольщика.

Капитан досадливо клацнул зубами. Удивительно, сколь много он их сберег – при таком-то образе жизни…

– Посмотрите на форму! На форму!

– Самые обычные осколки, как по мне…

– Это знак! Я час ползал по мостовой, собирая их. Да, это знак! Знак!

– Вот как?

– Были и другие! Тень от шпиля церкви Святого Лаврентия ровно в одиннадцать коснулась ограды лавки часовщика! Качурка[41], пролетавшая над парком, крикнула ровно пять раз. Лужа в брусчатке перед домом мистера Коуфа похожа формой на букву «С». Маленькая девочка в Шипси, играя с подругами, случайно произнесла «Ини тини майни мо» вместо «Ини мини»[42]. Вам нужны еще знаки?

– Нет, – вздохнул Лэйд, с облегчением возвращая китобою горсть битого стекла, – думаю, этих вполне достаточно. И о чем они вам говорят?

Капитан осклабился, пряча свои сокровища. Его глаза заблестели, и этот блеск был похож на фосфоресцирующее свечение морской волны.

– Он беспокоится, Тигр. Он проснулся и беспокоится.

Лэйд ощутил в горле едкий кислый привкус – послеобеденная изжога спешила напомнить о себе. «Нет, – подумал он, – курица в самом деле была жирной, и чертовски много тмина, но она здесь ни при чем. Есть люди, которым нельзя лгать, – постоянным покупателям и самому себе.

Он назвал тебя Тигром, Лэйд. Не мистером Лайвстоуном. Не Чаббом. Тигром. Тебя уже давно не называли этим прозвищем…»

– Левиафан беспокоится? – спросил он, безотчетно понизив голос до шепота. – Ты это имеешь в виду?

Капитан вздрогнул, как от удара гальваническим током.

– И какой бы еще предмет ни очутился в хаосе пасти этого чудовища, – забормотал он, прикрыв глаза, – будь то зверь, корабль или камень, мгновенно исчезает он в его огромной зловонной глотке и гибнет в черной бездне его брюха…

– Плутарх, «Моралии». – Лэйд подавил желание тряхнуть китобоя за ветхий ворот его плаща. – Я знаю. Что ты имел в виду, когда сказал, что Он беспокоится? Он зол? Он тревожен?

Где-то за спиной Лэйда скрипнула дверь «Глупой Утки» и раздался плеск – это автоматон Макензи отправил в сточную канаву свежие помои. Крякнул где-то вдалеке изношенным клаксоном локомобиль. Легкий порыв ветра лениво качнул вывеску «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона.

Обычные для полуденного Хукахука звуки, не более зловещие, чем крики утренних чаек, залетавших из Клифа, чтобы порыться в отбросах. Но Капитан задрожал так, будто это была канонада, обрушившаяся на остров. Он рухнул на колени и, прежде чем Лэйд успел что-то сделать, распахнул на груди свою ветхую хламиду.

Под выцветшими лохмотьями скрывалось вполне обычное человеческое тело, разве что истощенное сверх всякого предела – грудная клетка выглядела несуразно большой на фоне втянувшегося живота, ребра торчали наособицу. Но Лэйда замутило не от этого и, уж конечно, не от вида обнаженного капитанского естества. Тело китобоя было истыкано по меньшей мере двумя дюжинами игл. Это были самые разнообразные иглы, обычно не более дюйма-двух в длину. Бронзовые, изящно выточенные умелым ремесленником. Грубые костяные, покрытые едва видимыми вырезанными узорами. Деревянные, обмотанные пучками разноцветных ниток и птичьими перьями… Капитан судорожно впился в некоторые из них и, прежде чем Лэйд успел хотя бы отвернуться, всадил их еще глубже в плоть.

Пароксизм боли был столь силен, что тело китобоя выгнулось дугой, однако не упало. Больше всего Лэйда удивило то, что из многочисленных ран не выступила кровь, лишь немного мутно-желтой сукровицы, похожей на ворвань. Капитан застонал сквозь зубы, но этот стон почему-то не казался звуком из числа тех, которые рефлекторно издает человек, ощущая боль.

– Бросьте, – пробормотал Лэйд, ощущая ужасную неловкость, – только этого зрелища не хватает клиентам «Утки»…

Никто в точности не знал, отчего китобои умерщвляют свою плоть столь варварским образом, как и того, отчего они не умирают, покрывшись с ног до головы язвами в сыром тропическом климате Нового Бангора. Поговаривали лишь, что количество шипов, которыми они себя пронзают, соответствует иерархии в их безумной и подчиненной столь же безумным правилам секте. Чем выше сан, тем большее количество ран они вынуждены наносить себе. Поговаривали и о том, что верховные адепты китобоев украшены таким количеством игл, что утратили способность самостоятельно передвигаться, превратившись в подобие подушечек для иголок.

Так это или нет, Лэйд не смог бы сказать: китобои редко забредали в оживленные районы города вроде Миддлдэка. Чаще всего они ютились на окраинах Лонг-Джона, находя прибежища среди разрушенных складов, сделавшихся царством прибоя, или в Клифе, где домом им служили брошенные на мелководье остовы кораблей.

Прежде чем Капитан запахнул свой плащ, Лэйд заметил, что каждая игла, пронзившая его плоть, была не совсем иглой. Это были гарпуны – миниатюрные подобия тех огромных копий, которыми рыбаки бьют в море китов.

– Он беспокоится, – вдруг удивительно членораздельно произнес Капитан, вперив в лицо Лэйда свой блуждающий, похожий на океанскую бездну взгляд, обладающий способностью выворачивать душу наизнанку. – Его что-то беспокоит в последнее время. Быть может, его беспокоишь ты, Лэйд Лайвстоун, Тигр Нового Бангора.

Изжога вдруг сделалась сильнее. Настолько, что Лэйд стиснул зубы.

«Капитан плелся в Хукахука не для того, чтоб промочить глотку пивом из “Глупой Утки”, – вдруг понял он. – Он искал меня. Шел, как заплутавший корабль на отблеск маяка в облаках. Корабль, лишенный парусов и экипажа, обреченная до конца времен болтаться на волнах ореховая скорлупка. Он хотел меня предупредить. Наверно, мне надо поблагодарить его. Жаль, что китобои не понимают, что такое благодарность…»

– Он зол на меня? Ему скучно? Он раздражен?

Капитан прикрыл глаза, на миг даровав Лэйду облегчение.

– Не знаю. Но в его беспокойстве – твой запах. Запах человека, который называет себя Лэйдом Лайвстоуном.

– Я сделал что-то, что его уязвило? – требовательно спросил Лэйд. – Оскорбил? Позабавил?

– Не знаю, – повторил Капитан устало, – никто не в силах читать Его волю. Мы можем лишь догадываться о ней, ловя обломки реальности, с которой он сталкивается, вылавливая невидимые следы на плоскостях мира…

– Послушай, Капитан…

– Береги мизинцы, Тигр.

– Что?

– Мне нужны следы. – Китобой мотнул тяжелой головой, сам похожий на загарпуненную касатку. – Мне надо искать… Пылинки на подоконнике. Трещины на камне. Скрип водопроводной трубы. Во всем сущем – Его голос, надо лишь уметь читать его. На небе сейчас три треугольных облака… Барометр поднялся на пятьдесят пунктов… К штанине мистера Пандза пристал лошадиный волос… Проститутка Иззи нынче ночью потеряла два пенса на танцах в Шипси…

Поводя пьяным взглядом и тяжело кренясь на сторону, Капитан отшвартовался от Лэйда и устремился в обратный путь, вздымая уличную пыль полами своего плаща. Лавочнику ничего не оставалось, как пялиться ему вослед. Из окон «Глупой Утки» он должен был выглядеть по меньшей мере глупо, но сейчас Лэйд об этом не думал.

«Кем ты был, Капитан? – мысленно спросил он, глядя в угловатую спину, пронзенную десятками невидимых шипов. – Кем ты был до того, как Левиафан, это чудовище, поглотил твой разум, навеки сделав своим рабом? Искателем истины, дерзнувшим постичь замыслы безумного божества? Запутавшимся в формулах сущего философом? Ученым, вознамерившимся найти ту точку в Южном полушарии, что искажает океан бытия? Просто несчастным гостем Нового Бангора, услышавшим зов и не нашедшим в себе силы противостоять ему?»

Впрочем, отчего он решил, будто это наказание? Быть может, Капитан стал счастливейшим человеком в мире, причастившись тайн Левиафана? А эти тайны, вероятно, хранили в себе такие монументальные противоречия с привычным бытием, что навсегда разорвали швартовочные концы, удерживавшие человеческий рассудок на месте. Навек превратили его в блуждающую по бескрайнему океану песчинку.

Капитан что-то бормотал, удаляясь. И хоть бормотал он нечленораздельно, не ища слушателя, Лэйд расслышал отдельные слова: «Кто может днесь его остановить?.. Он рвется в бой и кровию залитый, чтоб низкому обидчику отмстить… Не примет он пощады и защиты…»

– Так к брегу по волнам несется кит подбитый, – закончил за него Лэйд, борясь с мучительной изжогой. – Эдмунд Спенсер, «Королева фей».

* * *

В «Глупую Утку» он так и не вернулся. Не хотелось вновь полировать кружкой столешницу в компании Торвальдсона и Макензи, слушать чужие истории. Хотелось, подобно старому псу, найти закуток попрохладнее, чтоб остудить там разгоряченную проклятым зноем голову и, может, хоть на час найти успокоение.

Однако обрести ни то ни другое ему было не суждено. Пересекая Хейвуд-стрит и находясь в каких-нибудь двадцати футах[43] от двери в бакалейную лавку, он оказался перехвачен доктором Фарлоу. Энергичный и свежий, облаченный, несмотря на жару, в полный костюм, он улыбался всему миру и выглядел так, будто его лишь часом раньше распечатали из какой-то специальной коробки, пришедшей с фабрик Коппертауна.

– Чабб! Как здорово, что я встретил вас. Я думал, вы обычно обедаете в «Утке». Сбежали? Ну и правильно. Напитки у старого шотландца обычно неплохи, но вот по части блюд, положа руку на сердце, все не так гладко. Чертовски много жира и специй! Хотите совет врача? Избегайте жира, он скверно действует на печень и желчь. Лучше побольше курите, это укрепляет легкие и держит в тонусе!

– Да, я, пожалуй…

– А еще лучше зайдите ко мне на чашечку кофе. Настоящий мадридский, первого сорта!

Лэйд лучше всех знал цену «настоящего мадридского кофе первого сорта» – тот был куплен в его собственной лавке, – но заставил себя улыбнуться.

Он сам охотнее сошелся бы в схватке с дюжиной брауни, вооруженных швейной машинкой и раскаленными щипцами для завивки волос, чем провел следующий час в обществе доктора Фарлоу, слушая его рассуждения, украшенные остроумными оборотами гуще, чем витрины Айронглоу – бантами. Доктор Фарлоу мог быть прекрасным собеседником – интеллигентным, начитанным, рассудительным, но, как и многие люди его профессии, часто попадал под гипноз собственного голоса.

Если бы дело касалось его, он, не раздумывая, отказал бы Фарлоу. Но дело касалось Лэйда Лайвстоуна – прижимистого лавочника с Хейвуд-стрит, который мнит себя джентльменом и никогда не отказывается от дармового угощения, как и от возможности потрепать языком.

«В сущности, мой костюм не изящнее, чем у Капитана, – подумал Лэйд. – Я тоже привык к нему так, что иногда почти не замечаю. Даже более того, иной раз он порывается самостоятельно действовать, даже не спрашивая меня. Господи, наверно, не за горами тот день, когда я проснусь в полной уверенности, что я действительно мистер Лэйд Лайвстоун по прозвищу Чабб!»

– Ну, раз вы настаиваете…

В аптеке Фарлоу было безлюдно, как и в бакалейной лавке, но здесь царил приятный дух, непохожий на тот сонм ароматов, что вытеснял из «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» весь воздух, замещая его запахами сухого гороха, чая, скипидара и специй. Кофе доктор Фарлоу варил очень умело, священнодействуя с печкой и бронзовой туркой так изящно, будто они были медицинскими инструментами. И выходило у него на самом деле недурно. Если бы при этом еще какая-то сила могла заставить Фарлоу молчать…

– Немцы всегда были исключительными романтиками в медицине, – заметил Фарлоу, тщательно следя за кофейной пенкой. – Полагаю, это все Шиллер. Немцы склонны увлекаться им, не замечая, как этот слабовольный меланхолик с довольно посредственными представлениями о жизни непоправимо внушает им ложные представления об окружающем мире. Из-за того немецкие врачи все ужасно легкомысленны. Вместо того чтоб заниматься настоящим врачебным ремеслом, тяжелым и честным, как Листер и Бриджесс, они норовят вооружиться какой-нибудь фантазией, будто та заменит и скальпель, и клистирную трубку! Хотите ли знать, в прошлом месяце «Ланцет» напечатал одну забавную статью, по поводу которой в наших кругах уже ходит множество уморительных фельетонов. Вообразите себе, какой-то немец по имени Ринтхен якобы изобрел машинку, которая испускает невидимые лучи!

– Вот как? – рассеянно поинтересовался Лэйд, втягивая густой кофейный аромат. – Что ж, если они излечивают немецкую чванливость, аппарат заслуживает права на существование…

– Еще интереснее! Эти лучи должны просвечивать человеческое тело насквозь, выявляя сокрытые в нем болезни. Лучи, Чабб! Словно это какой-нибудь волшебный фонарь[44]! Через каких-нибудь пять лет начнется новая эпоха человеческой жизни, славный двадцатый век, а немцы все ведут себя как инфантильные подростки. Впрочем, этот их Кильский канал, конечно, недурное техническое достижение, здесь я воздержусь от скепсиса…

Доктор Фарлоу аккуратно разлил кофе по крошечным чашкам. Ловко у него это получалось, не поспоришь, даже элегантно. Едва ли толстые сильные пальцы Лэйда справились бы с такой тонкой работой. Вот перевязать бечевкой пакет или насыпать чаю – это пожалуйста…

– Раз уж речь зашла про немцев, можете послать человека в мою лавку, – сказал он, с благодарностью принимая дымящуюся чашку. – У меня давно лежит бутыль славного киршвассера[45]. Думаю, если добавить по три капли в кофе, получится недурно.

– Говорят, настой на черешневых косточках полезен для поджелудочной, – согласился Фарлоу. – Одну минуту, старина.

– Заодно выпьем за упокой души несчастной леди Гаррисон…

Бронзовая турка в руках Фарлоу внезапно издала тревожный звон, столкнувшись с углом печки. Непростительная оплошность для его ловких грациозных рук.

– Что? Что вы хотите этим сказать, Чабб?

Фарлоу уставился на Лэйда так, будто тот только что произнес нечто в высшей степени странное для любого врача мира, а может, даже и нелепое. Что-то вроде того, что козья шерсть превосходно лечит мигрень или смешанная с речной водой сажа помогает от подагры…

– Я думаю, мы, как добрые пресвитерианцы, должны сопроводить душу леди Гаррисон молитвой и добрым словом, – осторожно произнес Лэйд, выбрав уместный обстоятельствам скорбный тон. – Разве не так это обычно делается?

– Нет, стойте… Вы хотите сказать – она умерла? Как… Когда это случилось?

Фарлоу выглядел изумленным. Он и был изумлен – настолько, что не обратил внимания на капли кофейной гущи, падающие на стерильно чистый аптечный стол, на котором он обычно изготовлял пилюли.

Лэйд тоже был удивлен. Доктор Фарлоу, разумеется, заботился о своих клиентах, как и подобает человеку, имеющему свое дело в Миддлдэке. Но он не был похож на того, кто способен так близко к сердцу принять смерть старой затворницы, которая и из дому-то показывалась несколько раз в год.

Может, миссис Гаррисон была его пациенткой? Впрочем, едва ли. Несмотря на возраст, она не производила впечатления болезненной, хоть и держалась тихо. И уж точно она не интересовалась патентованными пилюлями Питерса для похудения или пиявками…

– Ох. Простите, Абриэль! – Лэйд смущенно кашлянул. – Я думал, вы знаете. Такие новости в Хукахука распространяются как лесной пожар. Я был уверен, сплетники уже раззвонили их по всему Миддлдэку. Миссис Гаррисон скончалась сегодня ночью, вместе со своей служанкой и садовником. Угарный газ, кажется.

– Миссис Гаррисон? Служанка? – Фарлоу удивленно моргал, не выпуская из руки злосчастную турку и не замечая испачканного стола. – Стойте, вы же говорите о той старухе, что живет в конце Хейвуд-стрит? В таком старом ужасно грязном домишке, как его… Мунфорт-хаус…

– Мэнфорд-хаус, – поправил Лэйд. – Ну естественно, черт возьми! Кого еще я мог иметь в виду, ведь не Джейн Гаррисон[46], в самом деле? Та самая, которой ты недавно продал стрихнин.

К его изумлению, доктор Фарлоу расхохотался. Не так благодушно и звучно, как смеялся обыкновенно после пунша и хорошей партии в карты, как-то более нервно и сухо, как показалось Лэйду.

– Храни вас Бог, старина, ну и напугали же вы меня только что! Разумеется, я имел в виду не ту отшельницу в черном тряпье, похожую на нетопыря и выбирающуюся из дома лишь в безлунные ночи. Уж ей-то я ничего не смог бы продать при всем желании – ни она, ни ее служанка отродясь не бывали в аптеке. Что ж, если сидеть взаперти день-деньской, подальше от солнца, немудрено дожить до ста лет безо всяких лекарств… Однако досадно, что она умерла. Не знал.

Лэйд ощутил легкое головокружение. Такое бывает, если пройтись в полдень по Хейвуд-стрит без шляпы.

– Но вчера, когда мы сидели в «Глупой Утке», вы сказали…

Доктор Фарлоу хлопнул себя по лбу.

– Я понял! – провозгласил он. – Вы попросту все перепутали, Чабб. Наверняка нанюхались в своей лавке того скверного турецкого табака, что пытались мне сбыть на прошлой неделе под видом египетского. Вы спутали двух леди между собой. Разумеется, я имел в виду мисс Гаррисон, а не миссис.

– Я думал, вы оговорились, – пробормотал Лэйд, – «мисс» и «миссис»… Как глупо с моей стороны.

– Я никогда не оговариваюсь, – с гордостью произнес Фарлоу, – мы, врачи, очень щепетильны по этому поводу. Попробуй только спутать какое-нибудь латинское слово с созвучным ему – и вот у тебя уже в руках не лекарство, а чистый яд!

Яд… Стрихнин… Лэйд пожалел, что так и не успел послать за киршвассером.

Так доктор Фарлоу не продавал третьего дня стрихнин миссис Гаррисон? Судя по его изумлению, нет. Есть основания подозревать, что он нечистоплотен при игре в бридж, но не доверять ему в этом отношении глупо. Если он говорит, что не продавал, значит…

«Значит, покойница не травила им своих брауни», – спокойно констатировал голос в его голове, голос, который Лэйду пришлось счесть своим собственным. Миссис Гаррисон не помышляла извести под корень маленький народец, обитавший под крышей ее дома. Это они первыми начали войну. Жуткую войну с не менее жутким концом.

Но почему? Почему существа, не одно десятилетие заботившиеся о доме и его обитателях, в какой-то миг превратились в сорвавшихся с цепи фурий, жестоко умертвив трех человек? Неужели все из-за сливок? Три страшные смерти из-за блюдечка с несвежим молоком?

Лэйд заставил себя вернуться назад, на ту развилку, которую он мимоходом отметил, но про которую почти забыл, увлеченный стремительной мыслью.

– А что это за мисс Гаррисон, которой вы продали стрихнин, Абриэль? – спросил он. – Неужели в Хукахука живут однофамильцы, о которых я даже не знаю? Удивительно, что столько лет обходилось без конфуза, мне ведь часто случается посылать товар на дом с мальчишкой…

Доктор Фарлоу отчего-то сам смутился. Водрузив турку обратно на печь, он стал с преувеличенной тщательностью оттирать кофейную гущу белоснежной льняной салфеткой.

– Пожалуй, вы и не могли о ней слышать. Она обитает не в Хукахука. Она из… Олд-Донована.

– Ого! – притворно восхитился Лэйд. – Олд-Донован! Даже не знал, что круг ваших клиентов простирается так далеко за пределы Миддлдэка!

Фарлоу отчего-то не обрадовала эта реплика, напротив, он явственно помрачнел.

– Вы когда-нибудь слышали о приюте Святой Агафии, Чабб?

Лэйд напряг память. Однако она, ведавшая количеством соли и риса в лавке с точностью до грана, в этот раз ничем не могла ему помочь.

– Не припоминаю.

– Ничего удивительного. Он основан Лондонским миссионерским обществом[47] где-то в начале века. Вполне пристойное заведение, обеспечивающее немощных, старых и увечных женщин. По правде сказать, обеспечивает оно более душеспасительными беседами, чем лекарствами, но в наше время и это редкость. Довольно и того, что несчастные хотя бы имеют кров над головой и немудреную пищу.

– Это… лечебница? – осторожно спросил Лэйд.

– В общем-то, да.

– И вы хотите сказать, что ее пациенты имеют обыкновение покупать у вас стрихнин?

Фарлоу смерил Лэйда на удивление строгим взглядом, от которого тот невольно замолк. Такой взгляд свойственен от природы лишь врачам и учителям, противостоять ему совершенно невозможно даже взрослому мужчине.

– Вы опять забываетесь, Чабб. Прошлым вечером я сказал, что продал стрихнин для мисс Гаррисон. Для нее. А не ей самой. Дело в том, что у меня в аптеке очень чистый стрихнин, – Фарлоу не удержался от горделивой улыбки, – без тех примесей, которые обычно возникают при его добыче из семян чилибухи[48]. Поэтому приют Святой Агафии покупает его у меня для некоторых своих… постояльцев. Мисс Гаррисон при всем желании не могла бы явиться ко мне – она полностью парализована.

Переварить эту мысль было так же непросто, как и тушеную курицу, съеденную им на обед. От жары мысль становилась вязкой и неповоротливой. Лэйд сделал большой глоток кофе – и не ощутил ни вкуса, ни запаха. Пожалуй, в жестяном болване Диогене больше от Испании, чем в этом «мадридском» кофе…

– Уж не хотите ли вы сказать, что парализованных в этом приюте пичкают стрихнином? Неужто такой дефицит коек? Я бы на их месте поостерегся, так немудрено вызвать гнев Почтенного Коронзона…

Фарлоу вздохнул.

– Вы превосходный бакалейщик, Чабб, вы больше кого бы то ни было на острове знаете про зерно, чай, керосин… Но поверьте, лучше бы вам не выходить за пределы своего знания, вмешиваясь в сложно устроенный мир медицины. В конце концов, каждый хорош в своем! Если кратко, стрихнин – это природный алкалоид, безусловно ядовитый и ужасно токсичный. Его раствор обладает крайне губительным воздействием на нервную систему.

Лэйд нахмурился.

– Допустим, я не вчера родился и знаю, что такое стрихнин. Однако я все еще не вижу, как…

– Однако в очень слабых дозировках его иногда прописывают пациентам, страдающим от судорог, паралича и прочих болезней, имеющих следствием нарушение двигательной моторики. Это что-то вроде удара гальваническим током по мертвым членам, которые не способны полноценно функционировать.

– Что-то похожее Сэнди читала в одном дурацком бульварном романе, – пробормотал Лэйд. – «Освобожденный Прометей»[49] или вроде того. И ничем хорошим, если мне не изменяет память, там это дело не кончилось…

– Иногда это действительно помогает. Я имею в виду, многим больным стрихнин действительно помог отчасти вернуть способность руководить своим телом.

– И мисс Гаррисон?

Фарлоу отвел взгляд.

– Боюсь, в ее случае даже это средство бессильно. Она… Она в самом деле весьма плоха. Почти не способна шевелиться – следствие серьезной травмы, пережитой в детском возрасте. Знаете, это ужасно – видеть молодую женщину прикованной к кровати, точно старик к смертному одру. Не могу вообразить худшей пытки. Вот почему я так ужаснулся вашей новости. Знал бы я, кого вы имеете в виду…

– Значит, она молода? – машинально спросил Лэйд.

– Мисс Амилле Гаррисон нет и тридцати.

Лэйд ощутил неприятную тяжесть в животе.

– Как это… Я имею в виду, как это, должно быть, ужасно. Я имею в виду, еще можно понять, когда парализованным остается какой-нибудь солдат на поле боя, но молодая женщина…

– Ей пришлось нелегко, – подтвердил Фарлоу, с которого схлынул весь его докторский лоск, – уж я-то знаю, мне приходится наблюдать за ней вот уже много лет. Знаете, что я подарил ей в свой последний визит?

«Уж точно не деревянную лошадку, – мрачно подумал Лэйд, – и не бечевку для прыжков».

– Не хочу гадать.

Фарлоу усмехнулся, но как-то неестественно.

– Несколько искусственных глаз.

– Господи, Абриэль! – вырвалось у Лэйда. – Если это и есть ваше хваленое докторское остроумие…

– Да нет же! Они просто завалялись у меня в кармане халата, как многие другие вещи. Такие, знаете, обычные отшлифованные цветные стекляшки, которые вставляют в пустую глазницу. Довольно красивые безделицы, в сущности, вроде тех стеклянных шариков, которыми так любят играть маленькие девочки. Мисс Амилла Гаррисон была лишена этой возможности. Этой – как и многих других. Так что я оставил их ей. Ужасный подарок, согласен. Но что еще я мог ей предложить, кроме стрихнина?..

Мысль о парализованной девочке и стеклянных глазах была жуткой, от нее веяло холодом сродни тому, что царил в подвале бакалейной лавки. Но Лэйд помнил, что за этой мыслью пряталась какая-то другая, едва не выскочившая из головы. Какая-то важная мысль, которую он почему-то не должен был упустить.

Он не обрадовался, когда эта мысль вдруг скакнула ему навстречу.

Миссис Гаррисон – еще в ту пору, когда была приветливой старушкой, а не бесформенным истерзанным свертком на полу, – упоминала, что у нее была дочь. Погибшая в детстве от кори. Как ее звали?.. Проклятье – он забыл. Слишком уж сосредоточен был на прочих вещах.

– Скажите, Абриэль… – Лэйд кашлянул, чтоб вернуть голосу естественность, но особо в этом не преуспел. – Вы не знаете, эта несчастная парализованная девушка – уж не приходится ли она часом родственницей миссис Гаррисон из Мэнфорд-хауса? Той самой, что отравилась нынче ночью газом и с которой я ее спутал? Едва ли они сестры, но как знать. Новый Бангор, в сущности, не такой уж и большой остров…

– Возможно, и родственницы. – Обычно словоохотливый Фарлоу, нарочито отводя взгляд, отряхивал полы пиджака, которые в этом совершенно не нуждались. – Но это уж не наше дело, верно? Давайте я поставлю еще кофе, и мы наконец…

– Они связаны родственными узами? – требовательно спросил Лэйд. – Черт возьми, Абриэль, я ощущаю ложь отчетливее, чем еловую стружку в контрабандном виргинском табаке! Так они приходятся родственницами друг другу? Отвечайте, и быстро!

Он редко говорил подобным тоном. Этот тон не предназначался для поставщиков бакалейной лавки и приятелей из Хукахука, этого тона никогда не слышала из уст мистера Лайвстоуна Сэнди. Этот тон вообще не принадлежал Лэйду Лайвстоуну, благодушному толстяку-лавочнику, которого в Миддлдэке знали под прозвищем Чабб, любителю хорошо поесть и выпить пинту-другую.

Он принадлежал совсем другому человеку, который был известен в Новом Бангоре под другим именем, в других кругах, о которых добропорядочный доктор ничего не знал, а если бы знал, наверняка бы испытал самый настоящий ужас.

На лице Фарлоу слабо дернулась жилка.

– Я… Если вам угодно… Кхм. Да, родственницы. Я никогда не спрашивал об этом у мисс Гаррисон, но слышал, о чем шепчутся монахини в приюте. Насколько я понял, покойная старушка-отшельница – мать Амиллы. Только мне кажется, что едва ли между ними были добрые отношения. По крайней мере, я не слышал, чтоб Амиллу Гаррисон навещала хотя бы одна живая душа…

Лэйд одним глотком допил кофе и поднялся, заставив Фарлоу встрепенуться.

– Я надеюсь, вы не станете распространяться о бедной женщине, Чабб? Это в некотором смысле врачебная тайна, и я не вправе…

Лэйд мягко похлопал его по плечу.

– Господи, что вы! Лэйд Лайвстоун любопытен по природе, но он джентльмен. А сейчас я собираюсь вернуться в лавку: совсем вылетело из головы, что после полудня мне должны поставить ящик камолино[50], который требует бережного ухода. Не вернись я в лавку, мисс Прайс с Диогеном обязательно сотворят с ним что-то недоброе, уж я-то их знаю… Благодарствую, старина, и спасибо за кофе!