Серёже К.

Вот так и ты уйдёшь и растворишься

в крови земной, солёной и простой,

и отпоют тебя стволы и листья,

и дождь прольётся влагой золотой…

– Сашка, ты водку будешь?

Этот человек так себя ведёт.

Пришёл на писательское собрание, как всегда опоздавши, прошёлся по ряду, где я сидел, место свободное рядом было, водку достал, малька, и мне говорит, к залу повернувшись лицом. Все смотрят, как бы не замечают, – культура, хулишь. Стесняются, человек шумный.

Ему я тихо:

– Серёга, ты Голопогонова Витальку читал?

– Что за хрен с горы? – спрашивает Серёга громко.

– Вон он, в четвёртом ряду сидит, который с шарфом на горле, – говорю я тихо, прикрывая ладонью рот, чтобы слова мои не долетели до четвёртого ряда.

– А… этот, – тычет он пальцем в Голопогонова. – Нет, этого не читал. Этих я не читаю.

Сел. Повозился с пробкой. Погладил ласково малька-голубка, вздохнул.

– Женьку давай помянем, Кутузова, – говорит.

– Прямо из горла́? – спрашиваю. – Так, без запивки, без ничего?

– Есть у меня стакан. – Шарит по карманам рукой, достаёт из кармана сзади что-то сплющенное, пластиковое, помятое, превращает это что-то во что-то стакана типа.

Наливает, рот перекрещивает – триперстно, – ангел за правым плечом Серёги кивает, на потолок глядючи, давит на ножну́ю мозоль тому, который стоит за левым: не выпячивайся, мол, не гундось, правильно поступает, мол, наш гражданин подшефный. Левый соглашается с правым: хрен с тобой, пусть, – говорит ему. Только на мозоль не дави.

– Этот год, – вещает председатель со сцены, – был для нашей писательской организации хоть и сложный, но в целом вполне успешный. Дай бог и впредь такому успешному быть ему…

Отчитывается за отчётный период.

Ангелы за плечами Серёгиными похрюкивают, подмигивают друг другу: правый – левому, левый – правому. Говорит левый правому: во даёт председатель-то ихний писательский. Отчитался за отчётный период! Вот бы нам бы из ангелов да в писатели, вот была бы Богу угода!

Председательствующий нахмурил лик.

– Ушли из жизни… – говорит председатель. Перечисляет: – Альтвольт, Брухштейн, Дербухайте, Гришечкин, Недоношев…

Крик из зала:

– Недонашев, не Недоношев!

– Да, простите, не Недоношев, а Недонашев. – Председательствующий, перечислив ушедших, заканчивает скорбную часть: – Прошу почтить минутой молчания покинувших нас коллег.

Встали. Хлопнули кресла вставших.

– Сели! – громко сказал Серёга. – Почитание молчанием отменяется. Женю не огласили в числе помянутых. Кутузова.

– Сергей Иваныч, – сокрушается председатель. – Вы же понимаете, дорогой, что ваш Женя, то есть Евгений… наш… то есть… ну который… не важно… Он же из другого союза.

– Что значит из другого союза? – Серёга смотрит на председателя. Серёга воздымает малёк. Серёга заносит руку, чтобы зажатой в ней гремучей гранатой поразить неприятельские окопы. – Если из другого союза, значит и поминать нельзя?

В гардеробе, после собрания, подзывает Сергей Иванович из толпы Жолудева, поэта. Говорит ему:

– Ты не поэт, Жолудев. А знаешь, почему не поэт?

Мнётся Жолудев, икает усиленно. Сергей Иванович в спецназе служил. Ему Европа и Африка по колено. Ему перечить, что ломом о стенку гроба. Он Димке Быкову, который нынче иноагент, мочку уха откусил левого. За то, что тот селёдкой вино заел.

– Поэтов, Жолудев, с такой фамилией не бывает, – продолжает Сергей Иванович. – Жёлудь пишется через «ё», запомни. Повтори, – говорит он Жолудеву, поэту.

– Через «ё», – смеётся над шуткой Жолудев. Шутка Жолудеву понравилась.

Я вспомнил, как Серёга по молодости рифмами в литературной студии торговал. Расценок уже не помню, но рифмы помню. «Не коряга я – Никарагуа». «Шахерезада – шахтёр из ада». И так далее. Главное, что покупатели были. На пиво и на водку хватало.

* * *

– Серёжа, – говорю я Серёге, переходя Литейный проспект на его состыковке с Невским, – это было неправильно. В сортир бы сходили, выпили бы. По-тихому, чтобы не на виду. А что на собрании-то кричать?..

Хочу сказать что-то ещё, а он меня обрывает:

– Сашка, всё было правильно. Я их наизусть знаю. Геша то же самое сделал бы. Они его, Гешку нашего, помнишь, как анафеме преда́ли, загнобыши? Из поэтов, суки, погнали. Мол, противогаз, блин! Против Кушнера самого́ попёр. Алкаш, мол, бляха муха, последний. Ну а что они все, скажи? И что он против них, Геша? Мыши они, Сашка, микробы, Жолудевы они через букву «о», которая после буквы «жо». Ну их всех, пойдём-ка по сотке. Женьку помянем по-человечески.

* * *

На Стремянной стоим, закусываем. Уже второй бутерброд с яйцом варёным и килькой.

Серёга, рыбак со стажем, говорит, глядя кильке в рот:

– Мудила ты, товарищ Етоев.

– Согласен, – я отвечаю.

– Согласен-то ты согласен, никто в этом не сомневается, но скажи мне, друг мой сердешный, зачем ты друга Ваську обидел?

– Ваську? – я переспрашиваю. На всякий случай добавляю: – Иваныча?

– Других у нас нету вроде, – строго обрывает Серёга. – Отвечай, Етоев, зачем?

Ковыряюсь в замшелой памяти. Вспоминаю случай в «Борее». Собирались по какому-то поводу. А, ну да! – вспоминаю повод. Наш товарищ о́тбыл тогда в столицу записывать на центральном телеканале отрывок из Льва Толстого, «Война и мир». Вот мы, друзья его, и решили: чтобы товарищ наш не запнулся, не заплёлся чтобы его язык при читке классика мирового уровня, благословить его выступление, пожелать успеха ему в благом и богоугодном деле. Выпить за него то есть.

Подошёл я, помнится, с опозданием. Товарищи уже были там. Благословившие уже, пожелавшие. Вася соблюдал пост, но выпивал наравне со всеми. И иногда закусывал. Оправдывался стандартной шуткой: мол, некий знакомый батюшка как-то сказал ему, что в пост есть можно всё, за исключением человечины. Сидели разговаривали, молчали. Вася засобирался вдруг, закопошился, сфокусировал взгляд, встал и мне говорит: «Саша, ты человек лживый». И ушёл, не объяснив фразы.

Вечером, на другой день, звоню я Васе, спрашиваю Василия: «Вася, ты это вчера чего? Ну, в смысле, я лживый и всё такое?» Он мне: «Не бери в голову. Со мною бывает». И попросил прощения. А спустя какое-то время, при нашей очередной встрече, Вася мне объяснил причину этого своего наезда. Оказывается, что я когда-то написал на его роман, выдвинутый в тот год на премию, очень положительную рецензию. А балла никакого не дал. В этом и вся причина.

Серёга об этом знал. Я покаялся, взяли по пятьдесят сверху. Выпили за Васю, за здоровье его, за его бессмертие, закусили недоеденной килькой.

Взгляд на кильку пробудил в Серёге воспоминания.

– Чуду-юду рыбу хек помнишь? Как ловили её с Силина моста в Карповке? Тонька Галль портвейн ещё подносила. Это чтобы клевало шибче. Васька две поймал… колюшки-рыбки, не рыбу хек… В блокаду, знаешь, как колюшку ловили? Корзиной.

Я не знал.

– Под мостом опускали корзину в воду, ставили её против течения и через пару минут выдёргивали. Жарили, варили, на рыбную муку перемалывали, котлеты делали из рыбки этой костлявой, меняли на табак, кто курил. Так спасались. Давай блокадников помянем. Красавица, нам ещё по сотке. – Это он стоявшей за стойкой женщине, хранительнице стремянного очага.

Помянули. Заговорили о литературе. Как-никак собрание сегодня оставили за спиной, почему б и о литературе не поговорить после этого двум членам писательского союза.

– Санёк, три писателя, кардинально повлиявшие на мою жизнь и судьбу, знаешь кто?

Я не знал.

– Это Майн Рид и Пашка, – просветил Серёга моё незнание.

– Пашка – это который Пашка?

– Пашка у нас один. Как Васька. Это Русанов Пашка. Павел наш дорогой Васильевич. Других Пашек, Сашка, у меня для тебя нет.

– А-а, – протянул я, правда не очень долго. Попытался вдуматься в мутный смысл Серёгиной фразы, но забуксовал, не вылез из кювета на трассу. – Ну а Майн Рид при чём?

– Как при чём? А Забулдон Стумп? Как он этих гадов-америкосов ихней жопой припёр к секвойе! Прямо как Чингачгук, вождь апачей, Зелёный Змий, Гойко Митич… сука… тыдых, тыдых…

Это Сергей Иванович, как бы оседлавши мустанга, затыдыхал по пыльной американской прерии в сторону реки Сакраменто, где она в районе Ред-Блуфа выгибается дугой к океану.

Тут меня что-то торкнуло. Какая-то словесная нестыковка во фразе о трёх писателях, которых насчиталось лишь двое.

– А третий кто? – спросил я.

– Я, – ответил Серёга скромно.

– Ты? – Я не поверил.

– Я, – подтвердил он.

– Чем докажешь?

– Рублём, естественно.

– Это как? В переносном смысле?

– В самом что ни на есть прямом, – говорит Серёга и улыбается. – Ладно, – он продолжает, – слушай. Беру я как-то с сортирной полочки, ну ты знаешь, есть у меня такая, книжку свою одну, ну эту, «Прощание с телом», дарил я когда-то тебе её, дай, думаю, перелистаю под старость, давно, мол, книжку эту не перелистывал, а из неё вылетает птичка – птичка по имени сто рублей – и ложится прямо передо мной на спущенные мои трусы, как осенний лист в Александровском парке в Пушкине. Тут я понял, что значит литературный гений.

– Это надо обмыть, Серёга! Сударыня, нам в ту же посуду. По сто и по бутерброду с сыром. С килькой мы уже пробовали. Эй, мужик, ты здесь не стоял, – отодвигаю я человека с сумкой, из которой, как в фильме ужасов, торчит распяленная курья нога. Кладу на стойку смятые сторублёвки. Человек шарахается от нас. Мадам за стойкой смотрит неодобрительно. – Мы за Пушкина не пили ещё. И за птичку, и за спущенные трусы…

Языки у нас заплетались.

– Помнишь, Сашка…

– Пока не помню, – почему-то состорожничал я на новый всплеск его неуёмной памяти.

– Нет, послушай… Ты Икебану помнишь?

– Икебану?

– Ну да, её. Со Светкой Конеген, божьим одуванчиком, она тогда Беляевой ещё числилась, это после она Конеген стала…

– Светку помню. На Шверника к ней ходили. В Комарово ещё на дачу. Икебана кто такая? Не помню…

– Как не помнишь? Мы же вместе все тогда оттопыривались… Так. – Серёга протёр очки, перед этим дохнув на них ядовито, нацепил на переносицу свою оптику и ввинтился в меня глазами. – Ты вообще кто такой будешь, если Икебану не помнишь? – Он сгрёб меня за воротник куртки, приподнял над грязным полом распивочной, вновь поставил на то место, где я стоял. – Американский шпион Пауэрс? Тебя ко мне враги подослали? Колись, гадина, на кого работаешь?

– Я на Путина, ты на кого – не знаю. И никакую Икебану не помню.

– Ладно, Сашка, не помнишь – и хрен с тобой, прощаю на первый раз. На второй стреляю без предупреждения. Так, на чём я остановился?

– На Икебане.

Он забулькал, забрызгал смехом, хмырь у стойки перед дверью в распивочную на всякий случай сместился в сторону, а тот, что с курьей ногой, свалил.

– Валька Щукина по прозвищу Икебана. Она засохшие букеты по помойкам искала и делала из них икебану. А мы тогда из помоечного её букета соорудили этот… как его… контемпорари-арт и в Смольный Матвиенке отправили. Мол, от творческой интеллигенции Петербурга. Митя Шагин лично передавал. Потом нажрались на Пушкинской у Сорокина.

– Блевали ещё по очереди из форточки, – подкорректировал ангел справа. – В Волынко-Гольфсона целились.

– А, ну да, – согласился Серёга с ангелом. – Волынко-Гольфсон, конечно. Он стихи ещё тогда посвятил дружку своему Кузьмину, тоже поэту как бы:

И заявление потом накатал на нас за блевотину. Сорокина в ментовку ещё таскали. Отбили мы Володьку тогда. А Голынкину пальтецо попортили. Я первый в него попал. Святые времена были!

Водка уже не лезла.

У Серёги омрачилось лицо.

– Сашка, – сказал он мне. – Этот мой роман про войну… Я его дописал уже… Я его почти написал, оставалось совсем, ну, столько… – Он пальцами показал сколько. – И где-то на предпоследней главе набираю я слово «смерть», там у меня по сюжету сержанта одного убивают, а комп возьми и зависни. А после вырубился. Совсем. Представляешь, на слове «смерть»… И всё, умер роман. Обратился к этим, айтишникам, обещали восстановить текст, вытащим, сказали, из памяти, делали там что-то, а толку? Короче, пять лет работы… – Он улыбнулся грустно. – Весёлое слово – «смерть».

– Напиши снова, – предложил я. – Сюжет помнишь?

– Сюжет помню, – сказал Серёжа, – слова не помню. Страшно это. Ладно, Сашка, пошёл я. Женька зовёт. Пока!

Я:

– Серёга! Пошёл куда?

– Туда, – говорит Сергей. И кивает на занавешенное окно.

– Не понял, – я говорю. – Куда он тебя зовёт?

– Не важно, – отвечает Серёга. – Потом расскажу, не сегодня. Завтра, послезавтра, когда-нибудь. Ребята меня проводят. – Он положил руку на плечо ангела, который был справа, другую руку на плечо ангела, который был слева, обнял их, помотал головой. – Пока!

Дверь распивочной хлопнула и закрылась.

* * *

Я погнался за Серёгой, но не догнал. Опоздал. Шаг мой был короче его шагов. Ахиллесы и черепахи, чтоб их! Добежал когда я, было на земле вечернее холодное кладбище, бессветное, глаз коли, пока кто-то из окруживших могильную осыпь лиц не зажёг фонарь.

Я отшагнул в сторону, ткнулся в тёплое ангелово крыло того, кто стоял справа.

– Прощание с телом, – сказал мне ангел.

– С душой не прощаемся. – Ангел, стоявший слева, подсветил себя короткой улыбкой, добавившей зажжённому фонарю несколько световых секунд. – С ней есть ещё о чём поговорить, да?

– Да, – согласился я.

– Закурим? – Ангел левый подмигнул правому.

– Я бы выпил, – ответил правый.

– В чём проблема? Санёк! – Это он уже мне. – Ты же, знаю, без бухла шага не сделаешь… Доставай.

Я достал. Ангелу откажи попробуй.

– И Серёге, – плеснул я в пластик драгоценной коньячной жидкости.

Правый ангел остановил меня:

– Ему много не наливай, Санёк. Ему роман ещё дописывать. Самый главный…