Он давно потерял счёт времени – то ли время остановилось в беге, то ли оно, как борода на лице, вело себя в Заповеднике не по правилам. Плыть на доске было тесно и неудобно. Ноги сводило, и тогда наш путешественник, преодолев брезгливость и беспокойство, примостился на доске сидя, а ноги опустил в воду.

И сразу же пожалел об этом. Что-то скользкое, юркое и холодное ухватило его за пятку, пощекотало её недолго и отпустило. Андрей Т., едва не потеряв равновесие, выдернул ногу из воды и разглядел у себя на пятке короткую неумелую надпись синим химическим карандашом: «Прямо мель, бери левее, к фарватеру». И подписано: «Лейтенант Скворешня».

У него отлегло от сердца. Он стал загребать левее, чтобы не загорать на мели. Справа, по ходу плавания, в темноте затрепетал огонёк.

– Эй, там, на доске! Не желаете присоединиться к ужину? – послышался издалека голос.

– Спасибо за приглашение, не могу, – крикнул в ответ Андрей Т.

– А что так?

– Спешу.

– Жаль. Опять нам сидеть голодными.

Андрея Т. передёрнуло. Выходит, не все обитатели этой речки были такими доброхотами, как Скворешня.

Доска плыла и покачивалась, покачивалась и плыла, и было это так медленно и сонливо, что Андрей Т. не заметил, как задремал.

Сколько он проспал, неизвестно. Проснулся он от тихих ударов – дерево стучало о сталь. Шахматная доска постукивала о стальную решётку, перегораживающую русло реки. Толстые прутья решётки тянулись от поверхности вверх; нетрудно было предположить, что точно такие же прутья тянутся до самого дна.

Андрей Т. потрогал металл. Ни ржавчины, ни налёта гнили. Опять этот проклятый стибон. Одним словом, приехали.

В стороне, наверно на берегу, раздавались тихие скрипы. Он прислушался: похоже, скрипело дерево. Андрей Т. направил доску туда, руками перебирая прутья. Двигался он осторожно – не хотел, чтобы его обнаружили. Скоро из прибрежной неразберихи, мутных пятен и щербатых теней, стало вырисовываться строение. Странное это было строение – угловатое, невидное, дёрганое, перекошенное и как будто живое.

Жёлтый свет из маленького оконца освещал прибрежный песок и какую-то костлявую лапу, очень похожую на куриную. Вела она себя вроде мирно – вяло ковырялась в песке да почёсывала лениво брёвна, выскребая из них мох и труху.

И к бабке было ходить не надо, чтобы понять, что это такое. Избушка на курьих ножках в натуральную, то есть, величину.

Тогда Андрей Т. причалил, стряхнул воду с доски и направился к низенькому крыльцу, держась от ноги подальше. Кто знает, вдруг она, как дурная лошадь, лягнёт своим куриным копытом, и ходи потом околевай, загипсованный.

Но ноге до него, похоже, не было никакого дела; она спокойно впустила Андрея Т. на крыльцо и дала постучаться в дверь. За дверью мирно играло радио и голос певицы Зыкиной бодро выводил «Я – Земля…».

– Заходи, коль пришёл, не заперто, – ответили из-за двери.

Андрей Т. пошаркал подошвами о крыльцо и прошёл в избушку.

За широким столом без скатерти сидела очень даже знакомая личность и улыбалась беззубым ртом. Марфа Крюкова, бабка Мара, – это была она. Рядом с ней сидела в точности такая же бабка, полная её натуральная копия. Разница была только в нарядах. На одной был пёстрый платок и выцветшая за столетия кацавейка, на другой – зимняя милицейская шапка старого, довоенного ещё образца и старенький женский ватник.

На столе стоял самовар, баранки в большой тарелке и вафельный торт «Сюрприз». Бабки чинно сидели рядом и пили чай из широких блюдец.

Андрей Т. хотел поздороваться и переводил взгляд с одной на другую, не зная, с кого начать.

– Здравствуйте, – сказал он обеим сразу, разглядев в углу золочёные образа и на всякий случай перекрестившись.

– Шахматы, мил человек, у печки поставь, пусть чуток пообсохнут. – Бабка Мара показала блюдцем на печку, потом сказала гостю приветливо: – Наплавался, натрудился, теперь садись, подкрепи желудок. Вот напитки, наедки, – она кивнула на самовар и баранки, – ешь, пей, разговаривай, коли не брезгуешь старушечьим нашим обчеством. Вот сестра моя, познакомься. По имени она – Бабка, по фамилии – Голубая Шапка.

Копия Марфы Крюковой отодвинула от себя блюдце, встала по стойке смирно и молча протянула Андрею Т. твёрдую, мозолистую ладонь.

Тот пожал, они познакомились.

Андрей Т. попивал чаёк, закусывал румяным баранком и слушал бабкины разговоры.

– Здесь она, Шапочка моя, и живёт, почитай, почти как на даче. – Марфа Индриковна громко прихлёбывала и рассказывала ему про сестру. Та сидела и лишь кивала, подливая гостю из самовара. – Хорошо ей здесь – ни шуму, ни беспокойства. Речка вон бежит по песочку. Изба, огород. Сама себе и рыбки наловит, и зверя какого в капкан застукает. А глядишь, и я ей чего подкину – ватник вон почти новый справила, лыжи в прошлый год подарила. Сестрице моей, как вору, – всё в пору. Нынче вон баранками разжилась, этот торт на празднике выиграла. Нет, Садко, жить здесь можно, особенно коль ты безъязыкий.

Андрей Т. сидел, расслабленный, за столом, ел вприхлёбку и пил вприкуску и не хотел ни о чём думать. Бабкин разговор затормаживал, слушать её было приятно, как приятно сидеть в тепле после долгого холодного перехода.

– Не гляди, что она молчит, – продолжала Мара свою историю про сестрицу, – она всё слышит, всё понимает. Она у меня молчальница, безъязыкая, как моя клюка. Только с рыбками говорит да с птичками, а много ль с ними наговоришь. Пока чистишь да потрошишь к обеду. Иль с Ивашкой каким заблудшим. Пока в печку его сажаешь… Да уж какие нынче Ивашки… Они сами тебя первую на храпок возьмут да ещё и револьверт к брюху…

Андрей вяло кивал и слушал, как настенные часы-теремок отмеривают по капле время. Стрелочки стояли на месте. Они тоже слушали бабку, забыв обо всём на свете.

– Да и сами эти Ивашки не сто́ят столько, сколько приправ к ним требуется. Кардамон, гвоздика, коренья всякие, лист смородиновый. А то ещё с брусникой мочёной, когда на Пасху или на Троицу.

Стрелочки стояли на месте, показывая одиннадцать; часы тикали.

– Название одно – Ивашки. «Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши». Ты подумай, какое должно быть мясо, чтобы кататься, его поевши! Они ж все дохлые да отравленные, эти нонешние Ивашки…

Старуха всё говорила, а часы всё показывали одиннадцать.

– Что-то наш гостёк загрустил. Ты бы, что ли, Шапка, вареньицем его угостила или свежее яичко ему из погреба принесла.

Бабка Голубая Шапка со скрипом встала из-за стола и захромала в сторону печки. Нагнулась, не доходя, и, схватившись за металлическое кольцо, потянула вверх крышку люка. Крышка была тяжёлая, из толстых дубовых досок; бабка тужилась и кряхтела; Андрей Т., не выдержав этих мук, бросился ей на помощь. Марфа Крюкова как ни в чём не бывало прихлёбывала чаёк.

Справившись с неподъёмной крышкой, Бабка Голубая Шапка спрыгнула в квадратный проём. В погребе что-то булькало и гудело; тяжёлый запах курятника с силой ударял в нос. Андрей Т. задержал дыхание и из любопытства заглянул вниз.

В мутном голубоватом свете шевелились какие-то механизмы; некоторые Андрей узнал – пригодился недолгий опыт его прежней инженерной работы. Кладуны, лапники, яйцегревы, лопасти механических загребальников. Но были и совсем незнакомые – руки на железных шарнирах с лампочками вместо ногтей, петушок на гусеничном ходу, то ли действительно деревянный, то ли только выкрашенный под дерево, он тряс своим резиновым гребнем, хохлился и говорил: «Ко-ко-ко». Много чего там было любопытного, загадочного и всякого.

Бабка выбралась из погреба на поверхность и достала из рукава ватника баночку крыжовенного варенья и свежее золотое яйцо.

И снова они сидели у самовара, и снова тикали часики на стене, и снова показывали одиннадцать.

– Вот пропишешься у нас постоянно, тогда увидишь, какая тут жизнь весёлая. – Марфа Индриковна рассказывала, а Голубая Шапка кивала. – Есть, конечно, отдельные недостатки, но где ж ты жизнь без недостатков видал. Сестрицу мою, к примеру, возьми. Деток у неё не было, старика на войне убили, плакала она, плакала и пошла однажды в дремучий лес. Идёт она, значит, по лесу, видит – ягодка, надо съесть. Съела она её, стало брюхо у сестрицы большое. Идёт дальше. Видит – другая ягодка. Съела она эту другую, стало брюхо у неё больше вдвое. Ладно, попадается ей третья ягодка. Съела она и эту…

Кажется, Андрей Т. задремал. Потому что откуда вдруг ни возьмись, а напротив, вместо Бабки Голубой Шапки, сидела уже какая-то толстая усатая тётка и напевала ему голосом певицы Людмилы Зыкиной:

– Здесь у нас хорошо, спокойно, – Зыкина продолжала петь, но теперь почему-то прозой, – и речка, и золотишко, и избушка эта специальная. Знаешь, какая у нас избушка? Пока ты в ней – время стоит на месте. Как вошёл ты сюда в двадцать три ноль-ноль, так в эти же двадцать три ноль-ноль отсюда и выйдешь. Только зачем тебе уходить? Оставайся. – Она уже сидела с ним рядом и пела ему в самое ухо горячим голосом. – Ребёночка я тебе рожу, бараночками тебя буду кормить, будешь ты у меня холёный да гладкий, не то что нынче. Штампик только на бумажке поставим и заживём.

– Штампик? – переспросил Андрей и вдруг с удивлением понял, что тоже не говорит, а поёт.

– Штампик. Шлёп, и готово. – Она дёрнула усом вверх, показывая куда-то под потолок. – Есть здесь одна Печать. – Она понизила голос. – Большая такая, кругленькая. Самая главная из печатей. Ею-то мы штампик и тиснем.

– Печать, – согласно повторил Андрей Т. Сон его был сладкий и тёплый, не хотелось ни вставать, ни спешить, лишь сидеть вот так, за столом, и слушать эти ангельские напевы.

– Да, Печать. В сейфе она, Печать-то. И сейф тот светится по ночам, горит голубым пламенем. Потому как сила в ней, в этой самой Печати. И все мы ею здесь припечатаны.

– Припечатаны, – поддержал Андрей.

– А на воле, там тебе не житьё, – пропела она на высокой ноте, показывая в темноту за окном, – там чужое. Злые люди, ой злые!..

Голос Зыкиной исчезал в поднебесье и скоро совсем исчез, съеденный немыслимой высотой.

Стрелка показывала одиннадцать. Андрей вздрогнул, протёр глаза, увидел своё отраженье в тульском бабкином самоваре, надкусывающее чёрствый баранок. Бабка Голубая Шапка по-прежнему сидела напротив, почавкивая набитым ртом.

В окнах вдруг потемнело, хотя куда уж было темнеть, и так темень стояла тьмущая. По избушке ударил ветер. Пол накренился. Андрей Т. едва успел ухватить заскользившее по столу блюдце.

– Никако Кащей летит? – Марфа Крюкова взяла со стола баранок, навела его на окно, покрутила, чтобы усилить резкость, и подслеповато прищурилась. – Тако вроде не обещался. И Змей Горыныч сейчас в роддоме, ждёт наследника, Горыныча-младшего. Может, это Маленький прынц?

Сии научные размышления были внезапно прерваны тремя франмасонскими ударами в дверь.

– Кто там? – строгим голосом спросила старуха, на всякий случай прячась за самовар.

– Ваша мать пришла, молочка принесла, – ответили из-за двери.

– Какая такая мать? – Марфа Крюкова подмигнула зачем-то Андрею Т. Тот не понял, но ответил ей тем же.

– Какая? А вот такая! – Дверь открылась; на пороге стояла двугорбая предводительница уродов. Остальная компания выглядывала из-за её спины. – Ни с места! Всем сидеть, как сидели! – Дюжина воронёных стволов торчала в дверном проёме, это не считая многочисленного числа единиц колющего, режущего, пилящего и вспарывающего оружия.

– Вот ведь страсти-ужасти! То-то мне всю ночь удавленник на дереве снился. – Марфа Крюкова всплеснула руками, но, казалось, нисколько не удивилась.

Бабка Голубая Шапка мгновенно обрела голос.

– Вот он! Косточка к косточке, волосок к волоску! В лучшем виде, как и приказывали. – Она тыкала пальцем в Андрея Т. и преданно улыбалась двугорбой.

Двугорбая подошла к столу. Желеобразный человек-блин, протиснувшись откуда-то сбоку, проблеял козлиным голосом:

– Аще алчет недруг твой – ухлеби его, аще жаждет – напои его. – И потянулся к торту «Сюрприз».

– Отставить жрачку! – осадила его начальница. Тот в момент втянулся в толпу сопровождавших её безгорбых помощников.

– Что, папанькин, напутешествовался? – ласково обратилась она к опешившему Андрею Т. – Уйти от нас захотел? Деток своих оставить? Думал, здесь у нас глушь? Саратов? Живём в лесу, молимся колесу? Зашёл за ёлку – и поминай как звали? Здесь у нас всё на виду, все друг про друга знают. В Заповеднике как: сказал куме, кума – свинье, свинья – борову, а боров всему городу. Верно? – Последняя фраза относилась уже не к Андрею Т., а к угрюмой шатии-братии, столпившейся за спиной начальницы.

Скелетообразный фашист гыгыкнул. Герой-любовник элегантно захохотал, прикрыв рот ладошкой в татуировке. Застенчивый упырёк улыбнулся, стащил со стола баранок, покрутил его для вида на пальце и, не жуя, уложил в живот. Хмырь с перебинтованным кулаком сдержанно пожевал челюстью. Желеобразный человек-блин задрожал своими восемнадцатью подбородками. Бабка Голубая Шапка забулькала недопитым чаем и зажамкала недожёванными баранками.

Скоро все успокоились. Эстрадная халтурщица, погасив улыбку, уселась на горбатую лавку, закинула ногу на ногу и вытащила из лифчика вместе с титькой длинную сигарету с фильтром. Хмырь, как истинный джентльмен, тут же угостил её огоньком от импортной зажигалки «Ронсон». «Мерси», – сказала ему халтурщица и томно почесала под мышкой. В избушке запахло потом. Со стороны поглядеть – просто идиллическая картинка, а не надругательство над свободой личности.

– Вставай, папашка, пойдём. Кончилось твоё время. – Двугорбая похлопала Андрея Т. по плечу. Тот продолжал сидеть, тупо глядя в серебро самовара. Она вздохнула и железным сточенным ногтем поскребла глаз-катафот. – Папаша, ты что, не понял? Вставай, говорю, идём. Круглая Печать ждёт.

– Может, щей на дорожку? – услужливо предложила Бабка Голубая Шапка. – Или огурчиков малосольных?

– Кто любит кислое да солёное, а кто красное да креплёное, – ответила ей двугорбая ведьма, поманила пальцем фашиста и кивнула на сидящего пленника. – Объясни, папаша не понимает.

Фашист осклабился и закатал рукава.

– Во зинт ди вафн? – сказал он, низко наклонившись к Андрею Т.

– «Где прячешь оружие?» – Бабка Голубая Шапка вызвалась в добровольные переводчицы.

Андрей Т. молчал.

– Во зинт минэн фэрлэкт? – Фашист потёр кулак о кулак.

Андрей Т. поморщился. От фашиста пахло давно не стиранными носками.

– «Где заложены мины?» – перевела Бабка.

– Гипт эс панцэр? – Кулак фашиста запрыгал возле лица Андрея.

– «Есть ли танки?»

Андрей Т. отвернул лицо.

– Не колется, – доложил фашист и вопросительно посмотрел на ведьму. – Разрешите приступить к пыткам?

– Спокойно, без рукоприкладства! – Дверь хлопнула. На пороге стоял Базильо. С гаванскою цыгарой во рту и в серой ковбойской шляпе, он выглядел как народный мститель из какого-нибудь голливудского синема́. – Совсем с ума посходили? Время – деньги! Печать не ждёт! А вы тут цирк с допросом устраиваете.

Он подошёл к Андрею и пристально посмотрел на него.

– Пойдёмте, молодой человек, – сказал он, попыхивая цыгарой.

Андрей Т. поднялся. В зелёном глазу кота дрожала искорка смеха.

Компания двугорбой засуетилась. Хмырь с фашистом взяли Андрея Т. под руки и вывели за порог. Следом вышли ведьма и кот Базильо. Остальная шатия-братия громко переругивалась в дверях – никто не желал уступать другому дорогу.

Дойдя до паутинки-тропинки, что тянулась вдоль подвальной реки, Базильо и двугорбая ведьма остановились.

– Налево, – сказал Базильо, указывая цыгарой вбок.

– Направо, кабинет там. – Ведьма показала направо и задви́гала своими горбами.

– Направо – долго, не успеем, есть путь короче, – жёстко сказал ей кот и выпустил изо рта огромное колесо дыма.