– Мне бабушка-покойница говорила, что если в День стеклотарщика оставить на донышке в бутылке вино и поставить её дома между стеной и диваном, то все клопы в эту бутылку сползутся. Главное, потом вовремя её пробкой заткнуть: пьяный клоп – существо опасное, кусает не разбирая, – сказал молчавший до этого щуплоусый парень. Рыжий фильтр скуренной сигареты в его губах плавно переходил в рыжую щетину усов.

– Хорэ, Степанов, про насекомых-то! – остановил его Феликс Компотов-старший, начальник пункта. – Ты б ещё за столом про говно что-нибудь рассказал. Люди ж празднуют, могут и сблевануть на ящик.

– Здравствуйте всей честной компании, – раздалось от двери, которая выходила на двор. – Гостей принимаете?

– Если гость не татарин, почему нет? – прищурившись, сказал начальник пункта Феликс Компотов-старший.

– Не бойся, не татарин – еврей, – ответил на шутку гость. – Пускаете? Ну тогда спасибо.

– Спасибо на комод не положишь, – сказал Глюкоза.

– Не бздеть горохом, у нас с собой. – И вошедший потряс портфельчиком, ответившим бутылочным звоном. – Зато какого я вам гостя привёл.

– Ну-ка, ну-ка, интересно какого же? – мгновенно заинтересовался Глюкоза.

– Интересно какого же, ну-ка, ну-ка? – разделил его интерес начальник.

– Знакомьтесь. – И с жестом фокусника, вытряхивающего из рукава ворону, вошедший посторонился, и празднующему праздник народу предстал кудрявый безбородый черноглазый молодой человек с еврейскими чертами лица.

– Что за хрен с горы? – удивлённо спросил Глюкоза.

– Саша Маузер, – представился компании черноглазый. – Поэт.

– Поэт! Так и знал, что Витька если уж кого приведёт, так это будет или дама с вокзала, или другой поэт. – Глюкоза восхищённо икнул и показал Маузеру большой палец левой руки – правую занимал стакан. – Свояк свояка видит издалека.

– Короче, начинаем культурную часть программы, – сказал Феликс Компотов-старший. – Один лезет на столб за сеткой с пол-литрами, другой катит с горки бутылку. Кто первый?

– Ты не понял, – сказал Витька, который привёл поэта. – Сашка Маузер бабу свою в Москве поимел на памятнике Пушкина на Тверском бульваре при всём народе.

– Это был чисто концептуальный акт, – поправил Маузер Витьку. – Помешал мороз. Не встал, в общем.

– Саша не пьёт, – строго предупредил публику Витька, ловко перехватывая стакан, протянутый Маузеру Глюкозой. Затем он вынул трёхрублёвую зажигалку, продезинфицировал в пламени край стакана и шумно выпил.

– Как это? – заскрипел ящиком сражённый подобной новостью наповал Глюкоза. – Вообще не пьёт?

– Раньше пил, теперь – нет, – сказал Маузер. И добавил: – Чисто концептуальный акт.

– А-а-а, – протянул Глюкоза. – Я думал, печень, там, селезёнка.

– Он в Лондоне, когда в гостинице поселился, вывесил на двери табличку: «Здесь пьёт русский поэт Александр Маузер». – Сказав это, Витя, тоже русский поэт, вытащил из портфеля водку и оранжевую связку сосисок. – И не выходил из номера до самого самолёта. А в Париже, в гостинице, он всех мраморных негров на лестнице вниз в вестибюль скинул.

– Чисто концептуальный акт, – кивнул, подтверждая, Маузер.

– Я тоже, когда в Ригу в командировку ездил, трое суток пил не переставая, – радостно сообщил Глюкоза. – Так жена мне два рулона туалетной бумаги в чемодан положила. Главное, непонятно – зачем.

Феликс Компотов-старший вяло трогал клыкастым зубом вяленого кальмара. Он вполуха внимал рассказам, но лишь дело коснулось вопросов пьянства, сразу же включился в дискуссию.

– Лично я считаю, – сказал он тоном непререкаемым и колючим, – что пора начинать постепенное свёртывание выпуска водки, вводя в дело вместо неё такие источники дохода, как телевидение и кино. Мой Федька во втором классе после фильма «Старик Хоттабыч» стихи сочинил:

– Есениным будет, если по правильной дорожке пойдёт, как папа, – сказал Жмаев, сапожник.

– А ещё мы с ним когда вместе задачки по математике решаем, то выбираем не про какую-нибудь трубу, из которой что-то там втекает и вытекает, а выбираем задачи правильные, чтобы в задаче была мораль. Вот, к примеру, такая. В России с тысяча девятьсот девяностого по тысяча девятьсот девяносто пятый год ежегодно умирало от пьянства шесть тысяч четыреста сорок шесть человек. За то же время двадцать пять тысяч шестьсот шестьдесят пять человек погибло жертвами преступлений. Во сколько раз число людей, убиваемых алкоголем, больше числа людей, ставших жертвой преступников?

– Лобачевским будет, если по правильной дорожке пойдёт, как папа, – сказал Жмаев, сапожник. – Ты возьми, к примеру, меня, – добавил он, выпивая и не закусывая. – Поставь меня министром алкогольной промышленности, я бы первым делом что сделал? Я бы первым делом стал пробки на бутылках закупоривать таким манером, чтобы хрен кто смог на улице бутылку открыть. Только дома, только на глазах у семьи и, конечно, с помощью специальных приспособлений. А ещё я бы горлышко на бутылке сделал такое узкое, чтоб, опять же, трудно было из неё водяру сосать.

– Вкусно, дёшево, питательно – пейте водку обязательно! – с кривой ухмылочкой продекламировал вдруг Глюкоза. – Не с водкой надо бороться, а с кефиром! Кефир – вот главное зло. С его помощью в стране уже много лет совершается преступное алкопрограммирование детей. Академика Углова читать надо! У него вся правда про кефир сказана.

– Бороться надо не с этим. – Маузер спокойным движением убрал со лба смоляную прядь. – Бороться надо с богатыми и с теми, кто лижет богатым жопу, с их шестёрками и прихлебателями. Все они работают на капитализм в его поздней стадии. Я их всех ненавижу, включая разжиревших на разбазаривании страны демократов.

– Вешать гадов! – сказал Глюкоза и выпил стоя, ни с кем не чокаясь – видно, за упокой.

– Нет, не вешать, – ответил Маузер. – Во-первых, всю эту сволочь не перевешаешь. Во-вторых, экстремальные методы вызывают соответствующие ответные меры. На террор власти отвечают террором. А нас мало, и мы лучшие. Уничтожат нас – кто останется? Та же сволочь и останется в результате. Власть нужно раздражать, а не угрожать власти. Надо ей сопротивляться культурно. Я разработал пятьдесят четыре технологии культурного сопротивления власти в эпоху позднего капитализма. Технологии простые, они доступны каждому. Это обквакиванье, облюлюкиванье, обкукарекиванье, забрасывание яйцами и вообще всяческое обсерание противника, как это делали когда-то театральные клакеры. При этом важно, чтобы ваше концептуальное кваканье не переходило из области неприятных, раздражающих звуков в область эстетики. Обквакиванье должно вызывать гнев и ненависть тех, кого вы обквакиваете. Каждое последующее кваканье должно быть опаснее и агрессивнее предыдущего. Понятно?

– Понятно, – сказал Глюкоза. – А есть среди этих твоих пятидесяти четырёх способов такой, как насрать в ботинок?

– Есть. Технология номер пятнадцать.

– А перделка с дистанционным управлением есть?

– Перделки нет, пержу я обычно в рупор.

– Можно, я почитаю, – сказал Витя, тоже поэт. – В тему, – добавил он и начал нервно, не дожидаясь согласия окружающих:

Он вдруг резко оборвал чтение и потянулся к едва пригубленному стакану.

– Поэт должен жить хорошо, – хмуро произнёс он. – Идеальное государство поэтов и вообще людей творческих – это когда у тебя «ягуар» последней модели, личный шофёр, коньяк, красивая женщина…

– Витя, заткнись, пожалуйста, пока бутылкой по лбу не отоварили, – не дал ему домечтать Маузер. – Мир должен быть полуголодным, только это состояние обеспечивает творческую активность.

– Слушай, а не твои орлы протаскивали через Думу законопроект о минимальной потребительской корзине? – спросил Маузера Феликс Компотов-старший, услышав фразу про полуголодный мир. – Мы с мужиками охреневали, когда читали. По нему любой российский мужчина должен обходиться пятью парами трусов в течение двух лет, одной майкой – в год, одним свитером – в пять лет, одними брюками – в четыре года, четырьмя парами ботинок – в пять лет, а верхнюю одежду менять в девять лет раз. Женщине же необходимы пять пар трусов и шесть колготок на два года, два бюстгальтера на три года, одна юбка и одно платье на пять лет.

– Не понимаю, при чём тут это? Жирным можно быть как меняя каждый день по паре ботинок, так и нося весь год единственные трусы. «Жирный» – это состояние, а не форма. Я хочу организовать общественное движение «Идущие на» – движение против литературы для жирных. Против всяких там Марининых, Тополей и Незнанских, Аксёновых, Сорокиных, Ерофеевых… Все они отожрались на читательском интересе, профессионально засерают людям мозги, уводят их с дороги борьбы в гнилое болото конформизма. Мы их книги будем жечь на кострах на всех площадях страны.

Витя слушал его внимательно, потом сказал:

– Я – Ивано́в, натуральный русский, из самых простых Ива́нов. Не из тех, которые с ударением на втором слоге, все эти занудствующие интеллигенты с «Явлениями Христа народу», семиотикой и «Бронепоездом», к счастью, не помню номер.

– Три шестьдесят два дробь четыре двенадцать, – шутя, подсказал Глюкоза.

– Наверное, – согласился Витя. – А ты, Маузер, ты же натуральный еврей, почему же ты против зажравшихся буржуев выступаешь? Вы же, евреи, народ богатый. Получается, ты против своих идёшь?

– Мои «свои» – это ты, это Вовка Гандельсман, это Геша Григорьев, это Борька Рыжий, это любой поэт, если он, конечно, не «Евтушенко» в собирательном смысле этого протухшего слова. А те, кто правит литературным балом, все эти нобели, букеры, антибукеры и прочие херовы приживалы, – это, Витя, для меня не свои – чужие. Я принципиально против любых кумиров. Вот ты, Витя, ты когда-то был поклонником Боба Дилана, Битлов, Роллингов, Цеппелинов. Тех ребят, чьи песни и музыка влияли на души твоего поколения. И что в результате? Кумиры сделали на поклонниках деньги, зажрались, стали богатыми, а те, для которых эти песни сделались откровением, чем-то вроде Евангелия или Бхагаватгиты, сейчас или наркоманы, или бомжи, или просто давно подохли…

– Подохли, – грустно сказал Глюкоза. – Стасик, мой сосед по первой коммунальной квартире, на трещотке играл в джазе на Таракановке, у него магнитофон тогда был единственный на всю нашу Прядильную улицу, всё у него было – и Чеби Чекер, и «Эй, мамбо́», и Битлы. По ночам они с друзьями джаз и буги на костях записывали. Короче, помер Стасик, шёл мимо стройки пьяный, видит, ведро вара на костре кипятится, ну, этого, которым трубы в земле обмазывают, так он непонятно за каким хреном взял ведро и домой его припёр, в коммуналку. А ночью дело было, свет в коридоре Стасик включать не стал, чтобы, значит, не разбудить соседей, а там, на полу, поперёк всего коридора дядя Петя лежал Майоров, сосед Стасика, спал. Дядя Петя, когда пьяный, всегда в коридоре спал, потому что жена его, тётя Таня, дядю Петю пьяного в комнату не пускала. Стасик в темноте-то о дядю Петю-то и спотыкнулся. А у Стасика же в руке ведро. Вот весь вар у Стасика из ведра и вытек. Ну а утром Стасикова жена Тамарка по нужде пошла в туалет, из комнаты выходит и в крик – спит её супруг бездыханным сном, и не видать у Стасика на лице ни одной живинки. А рядом дядя Петя храпит. Их потом с дядей Петей от пола чем только не отдирали, дядю Петю – живого, а Стасика – мёртвого, вечная ему память. Потому что дядя Петя спал в вару мордой вверх, а Стасик спал вниз и набок – оттого и помер, что захлебнулся.

– Да, – сказал Александр Маузер, выслушав его печальный рассказ. – Великая трагедия всех праведников и пророков состоит в том, что общество востребует их в какой-то определённый момент истории. Потом они, увы, уже не нужны. То есть потом их изучают как явление культуры, но не как властителей дум и генераторов общественного движения. Я вот, например, когда на Красной площади публично обоссал Мавзолей, то мне рукоплескали толпы студентов и интуристов. И по телевидению меня показывали, по НТВ. И в газете «Аргументы и факты» интервью со мной было. Про меня даже Зюганов в Думе матерными словами высказался: «Эту гадину, посмевшую посягнуть на главную святыню народа, давно пора замочить в сортире».

– Да, приятель, навёл ты шороху, – сказал Феликс Компотов-старший. – Это тебе не два пальца обоссать, Мавзолей-то.

– Вспомним Галича, Солженицына, – продолжал Маузер вдохновенно. – Современное поколение одних просто не знает, к другим относится исключительно как к предметам археологии, не принимая их во внимание ни на йоту. В этом-то вся беда политизированной беллетристики – в том, что она загодя не ориентирует себя на времена будущие. Вернее, так: она считает, что гнусное настоящее будет тянуться вечно. Возможно, в этом есть особый провидческий смысл – так думать. Мы не знаем, что будет со всеми нами через пятьдесят лет. Возможно, грядёт утопия, возможно, новый прекрасный мир, как у Хаксли. Поэтому нужно не политизировать своё творчество, а наоборот – аполитизировать, выносить себя за скобки любой системы, если её точит червь духовного загнивания…

Маузер вдруг замолк и устало опустил голову. Вдохновение его оставило. Словно мячик, продырявленный хулиганом, он обмяк и опустился на ящик. Глаза его уже не светились, а тоскливо оглядывали компанию. Он словно искал кого-то, но этот кто-то надёжно спрятался среди фасов, профилей и затылков выпивающих и закусывающих людей.

– Устал, – сказал он, встретившись взглядом с Витей. – Гриша… Петя… Серёжа… – Губы его наугад перебирали список мужских имён и почему-то не находили правильного.

– Витя, – подсказал ему Витя.

– Витя, налей мне водки.

– Саша, но ты же…

– Водки! Я сказал – водки!!!

И, не дожидаясь ответа, он взял чей-то недопитый стакан и махом опрокинул его в себя. Затем встал и нараспев произнёс:

– Если кто отвергает Квинтия, тот да усядется срать рядом с ослом.

После этого походкой патриция, покидающего отвергнувшее его собрание, Маузер последовал к выходу.

За Маузером захлопнулась дверь, но ещё долго все сидели не шелохнувшись, лишь на солёной губе начальника, когда он открывал рот, подрагивало кальмарье щупальце.