Переведём стрелку наших часов на некоторое время назад.

Покинув приёмный пункт стеклотары, Калерия с Глюкозой и Феликсом Компотовым-старшим разделились на два отряда. Один возглавил Компотов, другой – Калерия. В состав отряда, возглавленного Калерией, вошла единолично она. Отряд Компотова составился из двух человек – самого Компотова и Глюкозы, находящегося у Компотова в подчинении. Им Калерия поручила срочно вытащить из домашних нор, во-первых, Кольку из 30-й квартиры, а во-вторых, Доцента. «Если будут сопротивляться, – сказала она для строгости, – вставьте в жопу обоим по бенгальской свече и запалите к едрене-фене». Сама Калерия собралась зайти домой, проверить своего ненаглядного арахнида Карла – как он там, не блядует ли, не водит ли в её святая святых каких-нибудь подозрительных алкоголиков. А то он в последнее время что-то стал вести себя уж больно самостоятельно. Загордился, завёл знакомых из якобы литературной богемы, выдули тут как-то с одним хмырём, якобы сценаристом с Ленфильма, полграфина её любимой настойки. Того гляди девок начнёт водить или с пидорасами спутается.

Расставшись с Компотовым и Глюкозой и договорившись об общем сборе в садике на углу Малого и 14-й ровно через двадцать минут, Калерия поспешила домой.

В квартире её ожидал сюрприз. Как она и догадывалась, Карл принимал гостей. Под торшером, за низким столиком сидел некто в чёрно-белой футболке с извивающимся драконом у сердца. Этот некто с сигареты в руке тряс пепел на персидский ковёр, доставшийся Калерии по великому блату ещё в былинные советские времена, и нёс при этом какую-то околесицу. Её Карл сидел перед ним, фигурально развеся уши. И конечно же, между ними стоял Калериин заветный графин, уже почти что ополовиненный.

– …Всё это евфуизмы, – говорила незнакомая личность. – Литература чужда дидактики. Как только поэт начинает говорить: «Не спи, не спи, художник» и всё такое, поэзия из стихотворной вещи уходит. Приходит Савонарола, в лучшем случае – Макаренко…

– Здрасте посравши, а это ещё что за чудовище? – вмешалась Калерия Карловна в их мирный литературный спор.

– Стопорков Дмитрий Леонидович, – представился человек в футболке, элегантно приподнимаясь в кресле.

– А-а, Стопарьков. Ну и кто же ты, Стопарьков, такой будешь?

– Мамочка, не груби, – вступился за своего гостя арахнид Карл. – Это переводчик и главный редактор издательства «Фанта Мортале».

– Ну, пока не главный, а ответственный всего-навсего, – ответил, улыбнувшись, сидевший. – Я для Карла тимотизан принёс – дефицитное лекарство от дерматофитоза. Нога, знаете ли, корень здоровья, а он и лечит, и плесень с ноги снимает, так на упаковке написано.

– А куришь зачем? Пепел зачем на ковёр роняешь?

– Мамочка, – снова вмешался Карл, – чем ругаться, лучше бы вон закусочку сгоношила. Я голодный, как сто китайцев, и Дмитрий тоже.

– «Сгоношила»… Сгоношу сейчас мешок чугунных орехов, враз подавитесь. Значит, говоришь, переводчик? И с каких таких языков ты есть переводчик?

– С французского, английского, немного с японского – если с подстрочником.

– Да уж, с японского – это тебе не в пешки на мраморной пешельнице играть. Было в моё время такое представление – «Египетские ночи». Вход стоил недорого – десять копеек. Перед тем как войти в зал, хозяин требовал, чтобы зрители мыли руки из рукомойника. Затем в зале гасили свет и объявляли: «Самая тёмная тьма, какая была в Египте при фараоне». Через минуту свет включали опять и говорили: «Представление окончено. Выход напротив». И народ шёл, люди очередь выстаивали огромную…

– Мамочка, ты это к чему? – не понял поворота мысли своей хозяйки арахнид Карл.

– К тому, что вся ваша литература эти самые «Египетские ночи» и есть. Снаружи густо, а внутри пусто.

– Мысль хорошая, – сказал Стопорков. – Но я ведь про это и говорю: литература чужда дидактики. Она ничему не учит. Литература должна развлекать и доставлять удовольствие…

– Я однажды зимой иду, – остановила его Калерия, – а на снегу лежит рукавичка. Хорошая рукавичка, новая. Чего, думаю, не поднять – подняла. Тут девочка откуда-то выбегает. «Ой, тётенька, – говорит, – отдайте, это моя рукавичка». Я девочке её отдаю. А она мне: «Тётенька, а в ней денежка была зелёненькая, сто баксов. Я её бабушке несла, на лекарство». Я: «Какая такая денежка, не было никакой денежки. Ты, наверное, девочка, охренела?» Девочка как заплачет: «Была, была! Сама ты, тётенька, наверное, охренела». Тут два ухаря каких-то ко мне подходят и говорят: «Нехорошо, гражданочка, обижать маленького ребёнка. Поэтому срочно гоните баксы, а за тот моральный урон, который вы ребёнку доставили, гоните уже не стольник, а минимум полторы тонны. А если бабок, гражданка, нету, расплатитесь имеющейся недвижимостью. Иначе вам, гражданка, кранты».

– Мамуленька, ты это о чём? – опять не понял непонятливый арахнид.

– Это я про любовь к ближнему. Люди все изначально сволочи, такая их человеческая природа. И все эти их сказки про честность, про красоту, которая спасёт мир, про тощую слезинку младенца – говняными чернилами писаны.

– Так отдали? – ерзая по обивке кресла, заинтересованно спросил Стопорков. – Баксами или квадратными метрами?

– Коньими говнами! – хмыкнула в ответ Калерия Карловна. – Сами потом бабки платили и на коленях передо мной ползали. У меня с этим делом не забалуешь! И хватит тут на халяву чужую настойку жрать! – Она зыркнула хищным глазом и сграбастала со стола графин. – Ишь, губастые, присосались! – Калерия просеменила к буфету, спрятала туда заветный напиток и тщательно заперла на ключ. После этого вернулась к столу. – Карл, выйдем-ка на минутку. – И, не дожидаясь, пока арахнид ответит, Калерия схватила его за шкирку и выволокла в прихожую. – А теперь, Карлуша, ответь своей мамочке, только честно, – спросила Калерия громким шёпотом, чтобы слышно было во всей квартире, – на какой помойке ты этого загнётыша откопал?

– Мамуля, ты не понимаешь, – занервничал арахнид. – Наш это человек, наш. Ты его переводы почитай, сразу поймёшь, что наш. От таких переводов, как у этого Стопоркова, люди превратятся в окончательных идиотов уже послезавтра. И никаких надписей, скрытых под паутиной, разгадывать не надо. Ты посмотри, какие у его книг тиражи – атомные. Лично я в победе над человечеством сделал ставку на литературу и на кино.

– Смотри, как бы эта ставка не обернулась для тебя сраной подошвой, ещё одной. Ладно, ладно, – увидев его гримасу, Калерия заговорила чуть мягче. – Я сейчас ухожу, у меня дела. Ты в квартире остаёшься за главного. Со Стопарькова своего глаз не спускай, и вообще, гони его отсюда в три шеи. Знаем мы этих редакторов из этих издательств. Выйдешь на секунду в сортир, а после ложек в доме половины не досчитаешься.

* * *

– Пора выпить, – сказал Глюкоза, когда Калерия, подозрительно озираясь, исчезла за ближайшим углом. – Пока не выпьешь, никакое дело не склеится. Мы в Чернобыле, когда на АЭС бабахнуло, на «камазах» на лобовом стекле надпись вешали: «Осторожно, водитель пьяный». Потому что каберне выдавалось до хера сколько.

– Значит, так. – Феликс Компотов-старший задумчиво повёл головой. – Кольку и Доцента забрать – это пять минут. В запасе остаётся пятнадцать. Нажраться, конечно, не нажрёшься, но выпить можно. Засекай время. – И Феликс Компотов-старший вынул из широких штанин две новенькие бутылки «Охотничьей», которые прихватил с праздника. Одну протянул Глюкозе, с другой сковырнул пробку и выпил самостоятельно. – Пивка бы, – сказал он, выпив.

– Так вот же оно, пивко. – Глюкоза подошёл к мужичку, дремавшему у стенки на солнышке с бутылкой «Бочкарёва» в руке. Ловким движением фокусника он выхватил у него бутылку и сунул ему в руки пустую, из-под «Охотничьей». Дремавший ничего не заметил.

Выпили пиво. Долго целились бутылкой по воробью, выхватывая её один у другого. Не попали. Компотов пальцем ткнул себя в грудь и сказал с застарелой обидой в голосе:

– Даже раб в Древней Греции получал каждый день по шестьсот граммов вина.

– Суки, – согласился Глюкоза. – Того типа это самое – говноеды.

– Если сейчас Доцент с ходу мне стакан не нальёт, я его прямо через штаны отпендюрю, – сказал Компотов. – Сколько там на твоём балдометре? Успеем ещё по двести?

Успели. Зашли к Доценту. Чувырлов им стакан не налил, он был уже прозрачней стакана, зато, когда они позвонились к Кольке, тот вышел в одних трусах на лестничную площадку, зевнул и сказал:

– Пожрать я вас накормлю, а вот выпить нечего.

Все трое, включая вытащенного из дома Доцента, посмотрели на Кольку из 30-й квартиры как на врага народа, и Глюкоза сказал за всех:

– Я с такой сволочью, как ты, в одну могилу не лягу. – Посверлил Кольку долгим взглядом, затем голосом прокурора Вышинского пошутил строго: – Одевайся и с вещами на выход. «Воронок» стоит внизу, у подъезда.

– Братцы, баба у меня, не могу я, – завертелся Колька на одном месте, попытался уйти за дверь, но Доцент схватил его за трусы.

– Баба у него, – сказал он. – Нет, вы слышали? У него баба! На Калерию тут пашешь, как экскаватор, а он с бабой, как Кобзон, развлекается.

– Потерпит твоя баба, не околеет. В другой раз со своей бабой перепихнёшься, – сказал Глюкоза.

– А вдруг не встанет у меня в другой раз? У меня ведь с этим делом проблемы. То стоит неделю, не опускаясь, а то висит, не поднимаясь, полтора месяца. Может, вспышки там какие на Солнце, или типа радиация действует.

– Пить надо меньше, вот и будет стоять, – послышался из-за двери голос. Дверь приотворилась нешироко, и сначала оттуда вылезла титька, за ней женская голова в кудрях. Титька была синяя и большая, как баклажан на симферопольском рынке. Голова была, наоборот, маленькая, с мелким носом и оттопыренными губами.

– Здорово, мужики, закурить есть? А то у моего хахеля в его сральнике хабарика повесишься не найдёшь.

– Нет, вы слыхали гниду? – возмущённо возразил Колька. – Две данхилины на неё извёл! А она ещё кочевряжилась два часа, давать не хотела.

– Может, от тебя перегаром сильно воняло, любовник хренов.

Компотов-старший вытащил сигарету и любезно протянул даме.

– Мерси, – поблагодарила его прекрасная незнакомка и лукаво повела плечиком. – Мальчики, а может, групповичок?

Мальчики неловко переглянулись. Видно было, что в их нестройных рядах наблюдается некоторое шатание. И если бы не топот по лестнице, перешедший в свирепый рык и свирепую обсценную лексику, неизвестно, чем закончилась бы эта сцена на площадке у двери.

– Пизда солёная! – бросила, подбежав, Калерия Колькиной Венере Милосской. – Кочергу сейчас между ног вставлю, враз тогда узнаешь, как чужих мужиков сгуливать.

– Люблю свою Наташу, как Демон свою Отеллу, – пропела в ответ Калерии Колькина дама сердца. Затем щёлкнула синей титькой и удалилась во тьму прихожей.

– Я их жду, как договаривались, на положенном месте, а они тут, значит, блядки решили себе устроить? А ну, быстро вытряхивайтесь на улицу! – Она ткнула Кольку в волосатую грудь. – На сборы тебе даётся ровно одна минута. Если через минуту тебя не будет на остановке у двадцать девятой школы, хрен тогда получишь свои сраные денежки.

Скоро Колька, уже одетый, вместе с прочими участниками похода с боем брал битком набитый автобус, чтобы ехать на Петроградскую сторону.

* * *

– Руки в ноги и – ать-два – в подворотню! – повторил свой приказ Компотов. Но ни Ванечка, ни Лёля, ни Машенька слушаться приказа не стали. Кто он был такой, этот дядечка, чтобы слушать его наглые речи и нюхать его термоядерный перегар.

Способов расправы с разбойниками у Лёли имелось много. Напустить, например, мо́року и замороченных водить хороводом вокруг этого, например, столба. Эти гады будут убеждены, что гоняются за ними по городу, и продолжаться это будет так долго, сколько хватит у бандюганов сил. Или накрыть их маленьким кучевым облаком, вон тем хотя бы, что зацепилось за крышу дома с тощими кариатидами под балконом.

Но чтобы не переводить понапрасну энергию челээш ээрень на каких-то уличных хулиганов, Лёля выбрала способ простой, но действенный и всегда эффектный. Способ этот в балетной практике официально называется «фуэте», попросту же люди балета называют этот приём фуето́й – так привычней и языку, и слуху. В кругах, не связанных с искусством балета – среди бойцов, спортсменов, рэкетиров и вообще криминальной публики, – называют этот приём иначе – «козёл на вертеле». Медсестра Лёля, по натуре будучи самоучкой, разработала этот приём сама, впервые увидев нечто подобное в балете «Лебединое озеро» в Красноярске, когда туда приезжал с гастролями Мариинский театр: носком пуанта упираясь в дощатое покрытие сцены, балерина сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее кружится и продолжает кружиться, пока не превращается на глазах у зрителей в стремительно вращающееся веретено.

– У-ю-ю, – стал стращать Компотов, тыча пальцами то в Лёлю, то в Машеньку. В Вепсаревича тыкать он не решался – во-первых, тот был мужчина, во-вторых – никаких указаний по поводу Вепсаревича Калерия своим помощникам не дала.

Чтоб побольше напустить страху, Глюкоза вынул из кармана заветный ключ и принялся им звенеть – дзю-дзю, – как чёртовым фуганком по нервам.

Этот-то тошнотворный звук и явился тем последним сигналом, запустившим механизм фуэте. Лёля принялась кружиться на месте, а удивлённая компотовская бригада, вытаращив на Лёлю моргалы, наблюдала, как её маленькая фигурка превращается в размытый волчок.

Первым пришёл в себя Феликс Компотов-старший; он медленно почесал за ухом и пригладил сбившуюся от ветра чёлку. Затем пальцем показал на волчок, а голосом попросил Глюкозу:

– Ты её типа это… давай. Только типа это… поосторожней. Всяко может быть. На ноги, на руки, на голову что-нибудь сделает.

– Не бздэ, – ответил ему Глюкоза, показывая «не бздэ» ладонью.

Дальше произошло непонятное. Глюкоза выбросил вперёд руку, собираясь остановить вращение, и в момент был притянут к веретену. Секунд десять размытое Глюкозово тулово мутной тенью мелькало перед глазами его товарищей, а потом, как выпущенный из пращи камень, он отлетел на несколько метров в сторону и врезался в стену дома.

Любой, хотя бы понаслышке знакомый с элементарными законами динамической физики, ничего странного в полёте Глюкозы, завершившемся ударом о стену, не увидел бы. К сожалению, Феликс Компотов-старший с физикой был практически незнаком. Сын его, второгодник Феликс Компотов-младший, динамику в физике не любил и вырвал из учебника те страницы, где рассказывалось школьникам о динамике. Словом, с Феликсом Компотовым-старшим повторилось то же самое, что с Глюкозой, – полёт и последовавшее за ним падение.

– Нос чешется, значит – к пьянке, – сказал Феликс Компотов-старший, трогая ушибленный бок.

– Изнутри чешется? – поинтересовался Глюкоза у бригадира, лежащего рядом с ним.

– Изнутри.

– Изнутри – это к большой пьянке, – сказал Глюкоза, поднимаясь и отряхивая штаны.

– Вообще-то, я в приметы не верю, – ответил ему Феликс Компотов-старший. – А эти где?

– Эти? Вон они в конце переулка, драпают.

– Значит, так никоторый никоторого и не замочил? – спросил Колька из 30-й квартиры, высовывая нос из парадной, куда он на время ретировался.

– Держи ухи на макухе, – сказал Чувырлов, тоже высовывая свой нос, только не из парадной – из подворотни. – Переходим к водным процедурам? – спросил он с надеждой в голосе.

– Перейдёшь тут, – сказал Глюкоза, показывая рукой вперёд.

Вдалеке, в конце переулка, маленькая, но заметная отовсюду, как вратарь в футбольных воротах – чуть пригнувшись и с расставленными руками, – стояла их Калерия Карловна, не давая беглецам отступить.

Наверное, читателю непонятно, куда же Калерия Карловна подевалась, ведь выезжали-то они впятером, впятером толкались в автобусе, все вместе убегали от контролёров – поэтому-то, из-за собак-контролёров, они и вышли на пол-остановки раньше, немного не доехав до Съезжинской.

Никуда она из сюжета не исчезала, дорогая наша Калерия Карловна, просто сделала упреждающий ход: когда, спасаясь от контролёров, они раздвинули гармошку дверей и выскочили на ходу из автобуса, Калерия внезапно заметила, как её сибирская конкурентка вместе с медсестрой Машенькой скрываются за ближайшим углом (Вепсаревича она не увидела, тот за угол завернул раньше). «Вперёд!» – скомандовала она верным своим ищейкам и пустила их по горячему следу, сама же соседней улицей добралась до ближайшего перекрёстка и вышла беглянкам в лоб, чтобы взять их обеих тёпленькими.

Но, к её великому удивлению, оказалось, что вместе с ними здесь находится главный приз, ради которого вся эта каша и заварилась, – Вепсаревич Иван Васильевич, собственной, как говорится, персоной.

Калерия, дрожа от азарта, стояла затычкой в горле неширокого Загибенного переулка. Руки у неё почему-то вытянулись и доставали крючками пальцев до каменных стен домов.

Машенька, Вепсаревич и Медсестра Лёля замерли напротив неё.

Глупо пялясь на непонятную бабку, Машенька смущённо спросила:

– Бабушка, вам чего?

– Здравствуйте, Калерия Карловна, – поздоровался с Калерией Ванечка. – Маша, это наша соседка, она у нас наверху живёт.

– В общем, так, – сказала Калерия, как будто не узнавая Ванечку и обращаясь к Медсестре Лёле. – Отдавай мне этого твоего товарища, иначе… – Она отколупнула от каждой стенки по кроваво-красному старинному кирпичу и не глядя запустила их вверх. Загрохотало кровельное железо, и в воздух взлетели голуби.

– Паучий бог тебе товарищ, – ответила Медсестра Лёля, вмиг проникнув во вражескую суть старушенции, – и вот тебе на твоё «иначе» моё «иначе».

Кирпичи, как какая-нибудь дешёвая клоунская подделка, с лёгкостью вернулись на место, в стены, из которых их выцарапала Калерия, при этом больно саданув старуху по пальцам.

Обиженная Калерия превратила кулаки в гири и стукнула ими одна о другую. Долгий чугунный звон прокатился по Загибенному переулку и замер, рассосавшись по подворотням.

– Держись, сражаюсь! – сказала она, насупясь.

– Держусь, защищаюсь! – ответила Медсестра Лёля и поплевала себе на ногти. – Сейчас вот сердце-то из тебя вышибу, останешься ходить бессердечной.

– Соль тебе в очи, кочерга в плечи, – презрительно ответила Калерия Карловна и тоже поплевала себе на ногти. От ногтей повалил пар. Затем она подпрыгнула на одной ноге, другой сделала вращательное движение и вдруг грохнулась на твёрдую мостовую, как дохлая курица.

Лёля рассмеялась и подмигнула Машеньке:

– Малое шаманское заябари. Теперь старушка только бздеть сможет мыльными пузырями. – Она повернулась к Калерии: – Боюсь, бабуля, из-за меня тебе придётся перенести сегодня большие приключения!

Калерия позеленела от злости. Левый глаз у неё стал белый, а правый – чёрный. Из третьего же, если бы у неё был таковой, в Лёлю бы сейчас полетели самые ядовитейшие из стрел.

– Одна тоже вон бзднула, щей плеснула, на корячки встала, луковку достала, – сказала она, с трудом поднимаясь.

Тут уже не стерпела Машенька:

– А ну сгинь, поганая старушонка! Не то пну под дыру, так улетишь под гору, тресну в висок, посыпется из жопы песок!

Когда Машеньке надо было превратиться на время во вздорную базарную бабу, ей это удавалось легко. Опыта такого рода у Машеньки было хоть отбавляй. Пьяные соседи по коммуналке, тётки в продуктовых очередях, ушлые водилы на «скорой». Бывало, даже больные на операционном столе с распоротым скальпелем животом и торчащими наружу кишками начинали её вдруг клеить и лапать своими немощными руками. Всё это пресекалось быстро отборной профессиональной руганью, а то и просто туфлей по яйцам.

Её поддержала Лёля, нацелив на старушонку палец и пукая из него, как из детского пистолета-пукалки:

– Ну что, Арахна, старая склеротичка, облик человеческий сумела себе вернуть, а вот секрет паутины – нет? С тех пор ищешь, рыщешь, не можешь успокоиться? Но дети от тебя всё равно одни пауки…

– Блядь вокзальная, – обозвала её Калерия. – Ненавижу.

Она вдруг задрала юбку и повернулась к девицам задом, показывая им кружевные жёлтые атласные панталоны, какие были в моде, наверное, ещё во времена Пушкина, влюблённого в мадемуазель Гончарову.

Давно уже Загибенный переулок не видел таких откровенных сцен и не слышал такой непечатной прозы, как в этой уличной перепалке. Тем временем к нашим героям с тыла медленно подходили компотовцы. Немного не дойдя до ругающихся, они замялись на одном месте, но в ссору пока не вмешивались, выжидали, что будет дальше.

– А вы чего стоите как неродные, когда здесь пожилых людей с говном смешивают? – крикнула им Калерия через головы Машеньки, Вепсаревича и Медсестры Лёли.

– Да пошла ты… – сказал Глюкоза. – За нефиг делать пиздюлей получать – нетушки, пусть кто-нибудь другой получает.

– Бунт на корабле? Крыса! – сказала она Глюкозе. – Паучья сыть! – После этого обратилась к Кольке из 30-й квартиры: – Колька, ты слышал, что мне эта неумытая сволочь сейчас сказала?

– Ну слышал, а я тут при чём?

– Как водку за мой счёт жрать, так при чём, а как заступиться за старого человека, так сразу рыло воротишь? Чувырлов, – сказала она Чувырлову, – ты единственный здесь человек культурный, ты-то меня, надеюсь, не бросишь?

– Ой, – сказал Чувырлов, кидая взгляд на свои несуществующие часы, – у меня же деловое свидание! А на смокинге ещё пуговицы не пришиты!

– Суки! – закричала Калерия. – Вы ещё у меня поплачете! Вы ещё у меня попросите с похмелья водички! Хер вам будет, а не водичка!

– Подумаешь, какая Марфа Вавилоновна выискалась, – сказал Колька из 30-й квартиры. – У самой денег хоть жопой ешь, а для нас даже на автобусный билет пожалела.

– Ах так? – взорвалась Калерия. – Пошли вы все тогда на… – Она сказала куда.

– А что, и пойдём, – ответил Феликс Компотов-старший. – Всяко лучше, чем об стенки башками стукаться. Но выпить всё равно выпьем! Вона как в желудке урчит – это от недопива. – Он достал из фронтового НЗ третью, заначенную, бутылку «Охотничьей» и только приготовился сделать длинный первый глоток, как случилось нечто необыкновенное.

Из дальнего конца переулка послышались сумасшедший цокот и такое же сумасшедшее завывание. Все участники описываемых событий недоумённо посмотрели туда. И вот что они увидели. Скаля морду и вытаращив глаза, по Загибенному неслась лошадь. На лошади сидел какой-то мужик с полощущейся по ветру бородой. И если бы просто лошадь или просто мужик. Лошадь была полосатая, низенькая, зубастая, она фыркала большими ноздрями и разбрасывала по сторонам пену. Мужик тоже был полосат, как лошадь, но здоровый, только уж очень бледный. Ноги его крепко обхватывали тощие бока лошадёнки, тельник на нём был в пятнах – от пота и, возможно, от слёз. Он-то и завывал, как бобик, распугивая прохожих и воробьёв. Внешне всё это напоминало психическую атаку митьков. Как на картине в Русском музее, где Шинкарёв Тихомир Флореныч в полосатом революционном тельнике на полосатой революционной зебре мчится с шашкой наперерез врагу, а внизу на картине подпись:

На самом деле произошло вот что. Когда крыса, обращённая в грушу, та самая, из подвала на Съезжинской, была отбита случайной клюшкой и улетела в поднебесье за крыши, приземлилась эта груша не где-нибудь, а в вольере Ленинградского зоопарка. А в вольере томилась зебра. Зебра грушу, понятно, съела. И понятно, приобрела силу – ту самую, немереную, волшебную, необходимую для Ванечкиного лечения. Зебра вышибла решётку вольера, затем могучей железобетонной башкой пробила каменную ограду ZOO и выскочила в мыле и пене на набережную Кронверкского пролива. Конечно, её пытались остановить. «Стой, зараза!!! Куда?!!» – орала ей вслед охрана, но она на это лишь звонко ржала и отстукивала копытами «Половецкие пляски» из оперы Александра Бородина «Князь Игорь». Единственный, кто не сробел и встал на её пути, – матрос из плавучего ресторана «Кронверк», вышедший на́ берег покурить. Он и был этим бородатым всадником, запрыгнувшим за каким-то хером на спину скачущего чудовища. Запрыгнувшим и сразу же пожалевшим, что ввязался в это безумное приключение.

Много всякого страха повидал в своей долгой жизни Феликс Компотов-старший: и вылезающую из очка унитаза голову водяной змеи, и утопленницу у Тучкова моста, и мальчика-первоклассника, принёсшего сдавать на приёмный пункт бутылки из-под кефира и раздавленного дикой толпой народа, когда сказали, что кончается тара. Но чтобы полосатая лошадь… В общем, он сблеванул первый. За ним – Глюкоза, за Глюкозой – Чувырлов. Один Колька из 30-й квартиры сдержал в себе драгоценные полторы бутылки аперитива «Невский», отвоёванные им перед этим в жестоком бою с собой.

В момент компотовскую четвёрку с мостовой как метлой смахнуло. Глюкоза прыгнул в мусорный бак и укатился на соседнюю улицу, наподобие профессора Вагнера из известного беляевского рассказа. Другие бросились наубёг, и скоро от них уже не осталось ни тени, ни духа, ни топота потных ног. Калерия убежала тоже, решив, что этот полосатый кентавр послан ей злопамятным Зевсом в отместку за былые измены. Машенька, Ванечка и усталая Медсестра Лёля просто отошли в сторону, подождали, когда зебра проскачет мимо, и отправились к Ивану Васильевичу домой.

* * *

Но перед тем как прийти домой, у Ванечки в этот трудный день произошла ещё одна встреча.

Они уже приближались к дому, когда на улицу непонятно откуда вынырнули Семён Семёнович и рыжекудрая красавица Эстер. Ванечка попробовал отвернуться, пригнул голову, спрятал её за Машеньку, но от глазастого заведующего отделением не укрылись эти его попытки.

– Можешь не прятаться, я тебя всё равно вижу, – сказал Семён Семёныч приветливо, дыша на Ванечку селёдочным перегаром.

– Здрасте, – робко ответил Ванечка и вложил свою шероховатую длань в протянутую ему навстречу стремительную руку Семён Семёныча.

– Привет! – сказала рыжекудрая Эстер и звонко чмокнула Ванечку в перекрестье бровей и носа.

– Вы знакомы? – подозрительно спросил её спутник, почему-то глядя Ванечке на штаны.

– Он наш постоянный клиент, интересуется литературой по этике и эстетике.

– Говорят, меня в ИНЕБОЛе ищут? – спросил Ванечка, чтобы переменить тему.

– Уже не ищут. Накрылся, похоже, наш ИНЕБОЛ медным тазом. Спонсоры отказали в средствах на новые разработки. Свёртывание военной программы, мать их ети. Даже проект «Человек-рыба», говорят, нерентабельный. Ты теперь у нас как тот неизвестный солдат, который не потому неизвестный, что неизвестен, а потому, что на хрен уже никому не нужен. – Он помялся и, будто извиняясь, сказал: – С женой мы разводимся. Она не возражает, я – тоже.

– Мы с Сёмой едем в августе к Вале Стайеру в Сан-Франциско, он пригласил, – сообщила рыжеволосая Эстер.

– А Испания?

– Какая Испания? – спросил Семён Семёныч, вновь подозрительно косясь на Ванечкины штаны.

– Это у него шутка такая, – сказала Эстер. – Иван Васильевич, когда к нам в магазин приходит, что его ни спроси, он всегда: «А Испания?» Сёма, идём скорей, мы опаздываем. Через десять минут концерт.

– Такси возьмём, – улыбнулся Семён Семёныч.

– Привет от Александра Сергеича, – прощаясь с Ванечкой, сказала Эстер.

– Пушкина? – пошутил Семёнов.

– Грибоедова, – сказала Эстер и тайком, чтобы не видел Семёнов, подмигнула Ванечке.

Лёля фыркнула, потянула Вепсаревича за рукав, и они отправились дальше.