Жил однажды человек в шляпе по имени Иван Вепсаревич. Имел в себе 242 кости, 250 сосудов, 36 пар нервов, 170 сухожилий и 170 разных мышц.

Рождённый от семени сильного, горячего и сухого, Иван Васильевич жил жизнью внешне невидной, но внутренне сосредоточенной и активной. Характер он имел влюбчивый, хотя с влюблённостями нашему Ванечке никогда особенно не везло. Был он несколько раз женат и столько же раз любим. Невинность потерял поздно, где-то в двадцатилетнем возрасте – дома, на постели родителей, гостивших в тот жуткий вечер у бывших соседей по коммуналке. Девушку звали Люда, она была маленькая и гладкая, с неестественной ширины плечами. Когда она с Ванечкой целовалась, то делала она это яростно – забиралась своим узеньким язычком в заповедные дебри рта Ванечки и вылизывала там тщательно и умело, как соты какая-нибудь медведица. Ванечка её сам раздел и раздетую отнёс на руках на застланную родительскую постель – диван в его тесной комнате для такого ответственного момента, как прощание с девственностью, показался ему ложем вульгарным и недостойным их непорочных тел.

Первый Ванечкин сексуальный блин получился комом. Пока, багровый от стыда и смущения, он натягивал непослушный презерватив, член его не выдержал перегрузки и до срока извергнул семя. После этой неудачной попытки Ванечка для себя решил презервативами никогда не пользоваться.

После Люды у Ванечки была Аня. Аня Ванечке надоела скоро. Она была какая-то недалёкая. Когда он пригласил её в дом, первое, что Аня спросила после выпитой на двоих бутылки, было: «Расскажи о себе что-нибудь выдающее». «Самое выдающее, – сказал Ванечка, – я не рассказываю, а показываю». От Ани Ванечка наконец узнал, что «пиздец» у женщины означает «климакс». Ещё Анечка страшно не любила детей. «Дети? – говорила она. – Это такие маленькие, вредные, сопливые существа? Ненавижу!»

После этой Ани у Ванечки была Аня другая. В шутку эту другую Аню Ванечка называл vagina dendata, пизда зубастая, себя же называл фаллофором при Анечкиной vagina dendata. Анечка на это не обижалась, даже наоборот – играла прозвищем в своё удовольствие, особенно в постели вдвоём.

Она работала где-то в пожарной части на Комендантском аэродроме, дежурила сутками. Он встречал её утром рано, долго пёрся через весь Ленинград, и в кустах, не дожидаясь постели, они наспех занимались любовью, утоляли свой первый голод, после шли в обнимку до остановки, садились в тряский полупустой автобус, доезжали до метро «Площадь мужества», в обнимку ехали на метро, в обнимку приходили в Ванечкину квартиру и тут же падали на ветхий диван, скрипучий, как рассохшаяся телега.

Мужу (а она была замужем) Анечка поначалу врала, что у напарницы заболела дочка и поэтому она на работе задерживается ещё на сутки, затем, когда скрывать свои отношения с Ванечкой стало уже бессмысленно, она просто перебралась к Ванечке, по телефону сообщив мужу, что разлюбила и уходит к другому.

Аню Ванечка любил долго, примерно с год. Первый робенький, неявный ещё звоночек прозвенел в его голове тогда, когда Анечка поставила как-то рекламный постер с гладкокожими девицами из «Баккара» на Ванечкину книжную полку. Затем она однажды сказала, что у Ванечки слишком много в квартире книг и надо бы завязывать с этим делом. Книги конденсируют пыль, а Аня собирается ему родить девочку – не сейчас, а в ближайшем будущем, после того как Ванечка заработает много денег – завербуется на Север, на какую-нибудь хорошую стройку, где платят северные, и заработает. Последней каплей, переполнившей семейную чашу, был припёртый Анечкой огромный тюк с барахлом, цветной телевизор «Ладога» и лохматящаяся кипа пластинок с записями болгарской эстрады. Затем Аню положили в больницу на какое-то таинственное обследование. Тут-то Ванечка и воспользовался моментом. Это было подлым предательством – бросить человека в такое время. Но Ванечка растоптал свою совесть, как затаптывают в грязи окурок популярных сигарет «Союз-Аполлон», которые он в то время курил. «Баккара», пластинки, цветной телевизор «Ладога» – всё уехало в Купчино, на квартиру к Аниной маме, на проспект чьей-то мёртвой Славы. Дальше были истерики в телефонной трубке, разбухшие от ржавчины железнодорожные рельсы в тупике близ станции «Сортировочная», Анечка, сидящая на стальной полосе и целующая обломок лезвия… До сих пор Ванечка вспоминает с трепетом эти странные дни падения и медленного возврата к жизни.

Затем у Ванечки была Ирка Фролова, дочь покойного хозяйственного директора Эрмитажа, с которой они пили портвейн, натирали друг друга серной вонючей мазью – сражались с чесоткой, а любовью занимались под строгий и умный взгляд старого эрделя с домашним именем Гриша.

Следующая Ванечкина любовь была Софочка, студентка-педагогичка. Здесь следует чуть-чуть рассказать про Ванечкины не любовные увлечения. По натуре Вепсаревич был собиратель. Первой его страстью в собирательском деле были этикетки от спичек. Это было увлечением детства. В юности он увлёкся книгами и годам к двадцати пяти имел уже вполне приличную библиотеку. Кроме книг, он собирал многое – лубки, автографы, опечатки, всякие нелепые мелочи вроде ножика со ста пятнадцатью лезвиями, штопорами, отвёртками, зубочистками и иголкой для прокалывания ушей.

С Софой они познакомились на банкете по случаю обмывания Ванечкиным приятелем Комаровым сборника комаровских стихотворений. В тот же вечер после банкета Ванечка пригласил её к себе в дом, а утром – почему непонятно – подарил ей оправленную в чернёное серебро финифтьку с образом Варлаама Хутынского. С месяц они встречались по выходным, и каждый раз, когда утром Ванечка провожал Софу до остановки (к себе домой она его ни разу не пригласила и даже до дому провожать запрещала), он дарил ей перед уходом что-нибудь, превратив эти подарки в традицию. То подарит сомовскую «Книгу маркизы», то редкую гравюру Павлинова, то какую-нибудь фарфоровую фигурку.

Софочка радовалась подаркам, казалось не представляя их настоящей ценности. Но каково же было удивление Вепсаревича, когда однажды в букинисте на Кузнецовской он увидел «Книгу маркизы», ту самую, подаренную им недавно своей подруге студентке-герценовке. В следующий раз, провожая Софочку до автобуса, Вепсаревич ей не подарил ничего. Софочка лишь вскинула брови, но промолчала. А на неделе, днём, когда Ванечкиной матери не было дома, а Ванечка по причине вторничного похмелья отпросился домой пораньше, он застал у себя в прихожей следующую картину. Какой-то небритый хмырь складывал в обшарпанный чемодан книги, листы с лубками, завёрнутый в газету фарфор. Ванечка у него спросил, какого хера он это делает, на что хмырь ударил по голове хозяина редкой революционной супницей с серпом и молотом на боку и надписью «Дадим отпор Чемберлену!».

Так закончилась эта Ванечкина любовь – травмой и сердечной потравой. Тогда-то в отделении травматологии дошлый врач, осматривая больного, и обнаружил на его теле странный паутинный покров.

Дальше были уже ИНЕБОЛ и события, читателю хорошо известные.

* * *

Ванечка шёл по Загибенному переулку и думал о медсестре Машеньке. Как она выйдет ему навстречу – да хоть из этой вот затёрханной подворотни с покосившейся чугунной залупой, торчащей из заасфальтированной мошны. В голове застряли осколки из какого-то погубленного поэта:

Машенька появилась внезапно, она вышла из подворотни с девушкой, которая была Ванечке незнакома. Остроскулое лицо спутницы и оленья простота её глаз заставили Ванечку улыбнуться. Он сразу же погасил улыбку, потому что и Машенька, и вторая, оленеглазая, обе были сосредоточенны и серьёзны.

Ванечка опустил глаза и сразу же с ужасом обнаружил, что ботинки его не чищены, на левом на носу трещина и шнурки на обоих рваные и в лохматых до неприличия узелках.

– Здравствуй, – сказала Машенька, сразу переходя на «ты». – Это Медсестра Лёля, она будет тебя лечить.

– Здравствуйте, – сказала Медсестра Лёля. – Вам привет от Шамбордая Михайловича. Я его ученица, он просил меня вас поцеловать. – Лёля потянулась на цыпочках и поцеловала Вепсаревича в губы.

– Спасибо, – ответил Ванечка, смущённый от такого привета. – Как он сам? На здоровье не жалуется?

– Грех ему на здоровье жаловаться при его-то природной жизни. Зато у вас вон, Иван Васильевич, под глазами нехорошие тени.

– Это я позвонил в издательство, и там меня поздравили с увольнением. Стопоркова взяли на моё место.

– Разве стоит из-за этого волноваться?

– Нет, в общем-то, но за литературу обидно. Маша, – сказал он Машеньке, молчаливо слушавшей их беседу, – я пытался… тебя найти, позвонить, но почему-то всё время не получалось.

– Я тоже тебя хотела найти. Вот нашла.

– Это я нашёл. Я только что загадал, что ты появишься из этой вот подворотни, и ты действительно появилась. Чудо какое-то.

– Не чудо, – сказала Медсестра Лёля. – Мы знали, что вы здесь будете, поэтому сюда и пришли. Сейчас мы поедем к вам и сразу же приступим к лечению. Всё, что нужно, там уже есть. Я на днях к вашей матушке заходила…

– Сейчас вы пойдёте с нами, и если кто-нибудь будет вякать или лепить горбатого, то я за свои нервы не отвечаю. – Феликс Компотов-старший раскачивался на ногах-качелях и перекатывал над скулами желваки. Рядом стоял Глюкоза, вышедший на тропу войны. Глаза у него слезились от мутного табачного дыма поддельной сигареты «Пэлл-Мэлл». Колька из 30-й квартиры крутил от дедова «запорожца» ключ; саму машину покойный папа его папаши по пьяни утопил в проруби в одна тысяча лохматом году. Демонстративно наособицу от компотовских стоял Чувырлов Альберт Евгеньевич, бывший Ванечкин сопалатник. Стоял он с независимым видом, показывая всей своей позой, что не все в этой компании лохи, а есть люди очень даже авторитетные. Он, например, Доцент.

– Что, не поняли? – Феликс Компотов-старший выставил вперёд пальцы и пошевелил ими, как осьминожьими щупальцами. – Руки в ноги и на счёт раз в подворотню.