– Что, Ванёк, любовь с первого взгляда? – Левым ленивым глазом Алик ел усталого Ванечку, правый уперев в щель между сетчатой кольчужкой кровати и штопаным, в разводах матрасом. Рука его, утопленная по локоть, шарила в тайниках лежанки. – Нет, Ваня, эта краля не про тебя. Думаешь, ты ей нужен такой? – Он морщил свой коричневый лоб и продолжал сосредоточенно шарить. – Был же, ведь точно был. Не мог же я во сне его выжрать. – Он вдруг замер, и лицо его просветлело. – Ну мудило, ну я даю. Сам же его в тумбочку положил, вместе с презервативами и расчёской. – Алик быстро распахнул тумбочку и извлёк из неё флакон с жидкостью изумрудного цвета. – Он, родимый. Лосьон «Огуречный», как заказывали. – Негр Алик отвернул пробку, поднёс к носу прямоугольный флакон и расплылся в мавританской улыбке. – Самое поганое, когда выпил, – это вовремя не догнать. Пути не будет. Так папаня мой говорил, покойник. Крепкий был мужик, мой папаня, кочегаром в кочегарке работал. Поллитровку из горла́ выпивал, а вместо закуси – ноль-восемь портвейна. А как-то выжрал две бутылки водяры, чувствует – не догнал, надо третью. А маманя ему полотенцем по харе. Так и не дала больше выпить. Он обиделся, в сортире заперся, там и помер, царство ему небесное. Восемьдесят лет мужику было. В кочегарке работал… – Алик хлюпнул набрякшим носом и расплескал по стаканам жидкость. – Давай, не чокаясь, за папаню! Типа помянем старика.

Ванечке было уже всё по фигу – за папаню, маманю, за чёрта лысого. Он лежал на развороченной койке, следя за тем, как его рука берёт, словно чужая, стакан, подносит стакан ко рту, и пенистая зелёная гадость обжигает ему язык и нёбо.

В полголоса они затянули про кочегара, дошли до места про ногу и колосник, забыли, о чём там дальше, запели песню по новой, затем допили огуречный лосьон и поняли, что нужна добавка, поэтому, держась друг за друга, одолели дверной проём и так же дружно выбрались в коридор.

Времени было начало пятого, почти половина. Мягкий больничный свет освещал сирую линолеумную пустыню, соревнуясь со светом утра, льющимся из дальних запа́дин сквозь закрашенные квадраты окон. В коридоре не было ни души. За столиком дежурной сестры среди разложенных аккуратно бланков лежала книга «Роковая любовь», сочинение Гортензии Тилибаер. На обложке среди вороха роз сражались два обнажённых тела: мужское, мускулистое – сверху и длинноногое, бархатное – под ним. Главный участок схватки – ниже пояса и выше коленей – был стыдливо прикрыт цветами.

Ванечка посмотрел на книгу, и в душе его шевельнулась грусть. Он представил, как пальцы Машеньки перелистывают замусоленные страницы, как её коричневые глаза спускаются по ступенькам строчек. Он готов был отпустить грехи пошлости всем этим Гортензиям, Розомундам с их «шорохами густых ресниц» и «сахаром полуночных поцелуев».

Негр Алик подошёл к столику, перегнулся, заглянул под него, но ничего спиртосодержащего не приметил.

– Жопой чую, где-то должен быть спирт, – шёпотом произнёс он и заговорщицки подмигнул Ванечке. – Я, когда мочу им сдавал, видел на шкафу в кабинете заспиртованное яйцо в банке. Синее такое, мохнатое. Человеческое, а по размеру как у жирафа. Ты жирафьи яйца видел?

Ванечка не понял вопроса, но в ответ утвердительно кивнул. Алик, несмотря на кивок, продолжил актуальную тему:

– Это ещё Жмуркин был жив, он сторожем в зоопарке работал, а мы у него по вечерам квасили. Так этот Жмуркин, когда уже поднажрётся, тащил всех к жирафьей клетке яйца жирафьи показывать. Вроде как экскурсию проводил. А яйца у него будь здоров! Крупные у жирафа яйца. Если он, конечно, самец.

Как-то незаметно, за разговором, они вышли на институтскую лестницу и спустились на пролёт вниз. Здесь тоже были тишина и покой. За дверями обезлюдевших кабинетов не звенело, не гудело, не булькало всё по той же объективной причине – ещё рано было звенеть и булькать. Привычно поведя носом, негр Алик вдруг напряжённо замер, и в глазах его заблестел огонь.

– Есть контакт, – сказал он счастливым голосом и показал головой вперёд. – Я же говорил, что найдём.

Кабинет, куда он показывал, мало чем отличался от остальных. Разве что названием на табличке.

– «Фаллопротезирование», – со скрипом прочитал Алик. Почесал в голове и удивлённо спросил: – Это ещё что за фигня?

Вепсаревич пожал плечами и ухватился за ручку двери. Дверь легко подалась вперёд, почему-то кабинет не был заперт. Первым Алик, а за ним Ванечка решительно шагнули за дверь. Шагнули и замерли, обалдевшие.

За большим операционным столом, голову положив на руки и уставившись в ополовиненную бутыль, сидел и плакал беззвучным плачем Семён Семёнович, их завотделением. Его натруженные от алкоголя глаза, вобрав в себя два посторонних предмета, невесть откуда оказавшихся в фокусе, сделались на мгновение трезвыми.

– Ебыть твою! – просипел он, и мгновение трезвости миновало так же мгновенно. Голова его упала на стол, и в разлившейся по помещению тишине было слышно, как по стенке стакана вниз сползает одинокая капля.

Негр Алик как увидел бутыль, так не мог уже от неё оторваться. Он смотрел зачарованными глазами на стеклянное чудо света и пил из неё мысленно, пил и пил, захлёбывался и прикладывался опять. Ноги его, забыв осторожность, шаг за шагом подбирались к столу. Руки его, мелко дрожа, вытягивались, выворачивались из суставов, жалели, что не родились крыльями.

Он уже навис над бутылью, как царевич над хрустальной гробницей, когда мёртвая голова заведующего вдруг сказала печальным голосом:

– Вот я здесь сижу сейчас, керосиню, а главврач мою жену трахает. – Затем грозно, после секундной паузы, обращаясь неизвестно к кому: – Злые стали люди, недобрые. Конец века, верно говорят – конец века. Одни хапают, потому что блядуны и хапуги. Другие лижут жопы тем, которые хапают, и хапают после них. Третьи пьяницы, эти честные. Эти пьют, и на всё им насрать. – Он поднял голову, мутным глазом взглянул на Алика и задумчиво у него спросил: – А что, Чувырлов, может, действительно так и надо? Пьёшь, пьёшь – так вот и не заметишь, как конец света придёт. Проснёшься однажды – а ты уже в ковчеге, на палубе. Здесь чистые, там нечистые, а ты посередине среди каких-нибудь эфиопов.

Негр Алик подавился слюной – так сильно ему хотелось выпить – и поэтому ответить не смог. Семён Семёнович повертел зрачками и, приметив на пороге Ванечку Вепсаревича, поманил его непослушным пальцем.

– Я – профессор! – сказал он Ванечке, когда тот подошёл к столу. – Профессор, а не говно собачье. Ты вот думаешь, я пьяный, а я не пьяный. Грустно мне, Вепсаревич, грустно. Застрелиться хочется, так у меня внутри погано. Выпьешь? – И, не дожидаясь ответа, Семён Семёныч плеснул в стакан из бутыли и пододвинул его Ванечке. Негр Алик проводил стакан взглядом, и лицо его перекосилось от зависти. Ванечка, как кукла-марионетка, опрокинул жидкость в себя, не почувствовав ни вкуса, ни крепости. – Хер ему! – продолжал заведующий. – Хер, а не Нобелевская премия! Мы тебе крылья-то обломаем! – погрозил он неизвестному адресату. – Метил в академики, в лауреаты, а мы тебя, как Господь Икарушку, с неба, да и мордой в навоз. Думаешь, – бычьим взглядом Семён Семёныч буравил Ванечкину грудную клетку, – он лечит тебя, хочет тебе помочь? Хе́ра! – Он сделал из пальцев фигу. – Наш главный, он на таких, как ты, имя себе делает, капитал. Чем дольше у тебя твои болячки будут держаться, тем выгоднее ему, пойми: вы-год-не-е! А я вот сейчас возьму и выпишу клиента из клиники! – Взгляд его из тупого, бычьего сделался вдруг озорным и весёлым. – Как ты, Вепсаревич, смотришь насчёт того, чтобы выписаться?

– Я готов, – сказал Ванечка. Он действительно был готов. Раз Машенька отсюда уходит, то какой ему смысл лежать в этом пасмурном, постылом приюте. Лечить его здесь не лечат, а только морочат голову. Слушать же утешительные слова и день и ночь чесать языком с соседом – без этого он как-нибудь проживёт. Словом, больше его здесь ничто не держало. Поэтому Ванечка повторил: – Я готов.

– Всё, уматывай, я тебя отпускаю, – протянул ему Семён Семёныч ладонь. – У тебя глаза правильные. Погоди, куда, а бумаги? – остановил он на ходу Ванечку, когда тот, покачиваясь от выпитого, повернулся и зашагал к двери. – Кто ж тебя выпустит отсюда такого – без бумаг-то? Да и одежду надо сменить на цивильную. Не в халате же ты через проходную пойдёшь, смешно!

– А меня? – спросил Алик, справившись наконец-то со слюнотечением. – Я тоже хочу на выписку.

– Тебя? – ядовито сказал заведующий. – Нет уж, дорогой мой, не выйдет. За тебя заплачено за две недели вперёд, поэтому лежи и не рыпайся. А не то пропишу тебе пропердол в вену, и будешь ты у меня бздеть горохом до самого морковкина заговенья.