Легко сказать — поговорю с Чазовым. Такие люди постоянно в движении, поди поймай их… Да и сидел академик не в Кунцево, а на Грановского. Вертушки с гербом СССР у меня тоже не наблюдалось — помог Шишкин. Его я выцепил в ЦКБ, сразу после операции. Хирург мрачно мылся, вновь и вновь намыливая руки. При этом его взгляд был направлен в пустоту. Что-то явно случилось.

— Не помешал? — поинтересовался я, заглядывая в помывочную.

— Панов? Ты сюда как попал? — Хирург вытер руки, выкинул заляпанный кровью халат в большой бак, бросил туда и пропотевшую шапочку с маской. — Пойдем ко мне в кабинет, там поговорим.

Мы прошли по коридору, и Шишкин открыл дверь, пропустив меня вперед. Подошел к шкафчику, покопавшись, нашел там фляжку, глотнул. Протянул мне.

— Хороший коньяк, армянский. Будешь?

— Что-то случилось? — Я покачал головой в ответ на предложение.

— Пациент умер на столе. Сейчас начнется! Комиссии, бумаги…

— Кто-то важный?

— Отец одного союзного министра. — Шишкин тяжело вздохнул, сел на лавку, откинулся к стене. — Семьдесят четыре года. Оперировали аорту… Бляшка оторвалась от сосуда и со сгустком крови уехала в голову. В ствол, скорее всего. Полчаса реанимировали, но все без толку…

— И что же теперь?

— Будем отписываться. Сам знаешь наш принцип: больше бумаги — чище задница. Нет, когда же это кончится? — Хирург взмахнул фляжкой. — Сначала бухают как не в себя, жрут жирное — за брюхом ног не видно. Курят по две пачки в день. А потом прибегают: «Доктор, сердце болит, мочи нет, спасайте!»

Шишкину явно надо было выговориться, поэтому я сел рядом и приготовился слушать. Но хирург оборвал сам себя, посмотрел на меня:

— Ты-то хоть с хорошими новостями?

— Да, гастрит вылечил, есть финальные фотографии стенок желудка. Начал переводить нашу статью на английский. Пора напомнить Чазову, он обещал содействие.

— На конференцию тебе надо ехать. Желательно международную. Ну да кто студенту загранпаспорт выдаст? — Шишкин глотнул коньяка. — И на выездной комиссии никто за тебя не подпишется. Семьи нет, ничего нет. Гол как сокол.

Хотел сказать «тестюшке» про квартиру и зарубежную мебель, да промолчал. Как говорится, речь — серебро, молчание — золото.

— Так есть уже приглашение, Игорь Александрович говорил. На март.

— Что же, это другое дело. На месте обкатать бы не помешало. У нас в ЦКБ проводятся в конце зимы междисциплинарные конференции, можешь заявиться с докладом. — Шишкин завернул фляжку, убрал ее в шкафчик. — А еще лучше на пару с Морозовым. Ты первую часть, вводную. Он — вторую. Перевод статьи приноси, обязательно негативы пленок. С Чазовым поговорю, отправим ваши материалы… Куда собираетесь?

— В «Ланцет».

— Англичане? — Шишкин сморщился. — Впрочем, с американцами у нас сейчас дела не лучше. Олимпиаду нам изгадили, санкциями пугают… Ладно, медицинского сообщества это пока не касается, успеем опубликоваться. Неси статью.

* * *

— Пляши!

Сразу после последнего экзамена Шишкина потрясла перед моим лицом двумя серыми картонками с печатями.

— Письма из Нобелевского комитета?

— Дурак! — Лиза надула пухлые губки. — Это пропуск в двухсотую секцию ГУМа!

— Не в трехсотую?

— А что, есть трехсотая? — Подруга открыла ротик.

— Конечно. В двухсотой отоваривается партноменклатура, а в трехсотой — лично Брежнев с семьей.

— Врешь!

— Вру, — кивнул я. — Лиза, откуда у тебя пропуска?

— Отец достал. Сказал, что мы можем там купить горные лыжи, костюмы, даже, говорят, какие-то шлемы! — Шишкина достала бумажку из сумочки, прочитала: — «Белл СР1». Американские. Мама сказала, что без шлема не отпустит меня на Домбай.

— Ну раз мама сказала… Тогда, конечно, поехали.

Мы быстро загрузились в Лизин ВАЗ. Сначала заехали ко мне на квартиру, взяли деньги. Пришлось показывать Шишкиной обстановку, водить по комнатам.

— Это все твое?!

— Мое. Вот, уже и прописался. — Я показал девушке паспорт.

— Не может быть!

— Кооперативная, ректор помог купить.

— Ректор? А деньги откуда?

— Мама помогла. Что-то сам скопил. Первый взнос не так уж велик — чуть больше тысячи рублей.

Шишкина выпала в осадок. Трогала полки, сходила, изучила сантехнику в ванной и туалете. Советское качество ее разочаровало и привело в чувство.

— Надо сюда маму привезти!

— Не надо!

— Почему?

— Мне свадьбу не на что играть, — засмеялся я. — Все в квартиру вложил.

— Это ты так мне делаешь предложение? — Лиза покраснела, лукаво посмотрела на меня.

— Это я так тебе намекаю, что не надо сюда маму. Я бы хотел тут все закончить. Обставить кабинет, повесить шторы…

— Я тебе выберу и куплю шторы. Поехали скорей в ГУМ. Ой! А-а-а-а! — Шишкина увидела вылезшего из коробки кошака, схватила его, прижала к груди. — Боже, какой милый! Как зовут?

— Кузя.

— Какое чудо! Я уже его люблю!

— Лиза, — я посмотрел на часы, — и правда, поехали уже. Нам пора.

Оторвать девушку от животного удалось только через полчаса. Сначала мы его кормили, потом причесывали. Затем играли. Детский сад, штаны на лямках.

Выехали только в обед. И сразу:

— Андрей! — Лиза обеспокоенно обернулась. — За нами постоянно едет эта серая «Волга».

Я тоже глянул назад. Да, знакомые ребята. Уже второй день меня пасли «бурильщики». Причем аккуратно — из дома в институт или на подстанцию. Потом — обратно. Ночью не дежурили — под окнами никто не маячил.

— Моя охрана, — отмахнулся я. — Это временно. Не обращай внимания.

— У тебя есть охрана?! — Лиза чуть не ударила по тормозам.

— Смотри на дорогу! Видишь, какая каша на асфальте…

— Смотрю. Но откуда?

— Следователь выделил. Я теперь особо важный свидетель.

— Ты?

— Я. Тот убитый… Он, короче, оказался майором КГБ. Вот такие дела.

Дальше я всю дорогу пытался отвечать на тысячу вопросов Шишкиной. Под конец уже даже хотел выпрыгнуть из машины — черт с ними, с лыжами. Хорошо, что сообразил переключить девушку на отца.

— Как там папа? Отписался по той операции?

Конец злоключений Шишкина-старшего я уже выслушивал в ГУМе. Мы встали в Ветошном переулке, завернули за угол ГУМа. Вход в 200-ю секцию находился прямо на Красной площади, напротив Мавзолея с мумией вождя. Было даже забавно, что каждый день Ильич взирал из своего саркофага на вопиющую дискриминацию рабочих и крестьян. Пролетарии и не подозревали, что в главном магазине страны есть тайная райская комната всеобщего изобилия, в которой уже построили коммунизм для избранных.

Специальный милиционер на входе проверил наши пропуска, сверился с паспортами. И мы вошли в Эльдорадо! Стеллажи с иностранными костюмами и платьями, витрины с зарубежной техникой, ювелирка… Чего тут только не было.

Все горнолыжное, разумеется, тоже присутствовало. Сначала примерили ботинки Alpina. Потом уже под них выбрали крепления и лыжи с палками. Немецкой фирмы K2. Минус четыреста рублей. Американских шлемов не было — были шведские. Взяли две штуки. А еще швейцарские горнолыжные брюки и куртки. Уже минус тысяча. Деньги Бэллы стремительно таяли, а глаза Шишкиной все больше и больше разгорались. Она была в 200-й секции первый раз, и ассортимент ее поразил.

— Горнолыжные маски нужны?

— Разумеется.

— А как насчет перчаток?

— И их возьмем.

Я вовремя успел притормозить Лизин шопоголизм:

— Душа моя, деньги кончаются!

— Но на шторы-то хватит?

Я прошелся по магазину, посмотрел цены. Да… Тут точно коммунизм для отдельно взятой страны. Джинсы «Левайс», которые у фарцы стоили 300 рублей, здесь продавались за 60! Ондатровые шапки — по 40 рублей, в то время как их цена на черном рынке была все 250. Чего уж удивляться, что никто, вот вообще никто не вышел в 91-м за ГКЧП.

Что мне нужно, так это телек. Я приценился к «Филипсам». Триста рублей. Видик — еще 400! Вытащив тайком изрядно похудевшую пачку, я пересчитал купюры. Оставалось восемьсот рублей. А мне еще хотелось приобрести себе костюм — в секции были и «Андерсоны», и «Бриони».

— А я вас знаю? Знакомое лицо! — раздался сзади хриплый женский голос.

Я обернулся и обомлел. Позади меня с блестящей крокодиловой сумкой в руках стояла… Брежнева! Перепутать невозможно: круглое отекшее лицо, густые отцовские брови. На голове — какая-то сложная высокая прическа.

— Ты же в Большом солист? Фадеечев? Имя забыла.

— Нет, я солист на седьмой подстанции скорой помощи. Арии инфарктникам, либретто для инсультников…

— Так ты врач?

— Фельдшер.

— И как простой фельдшер оказался в двухсотой секции?

— Сами должны понимать… — Я наклонился к Брежневой, ощутил запах ее парижских духов. — Спас жизнь члену Политбюро.

— Ты? Врешь поди. Но красиво. Да и сам красавчик.

Я оглянулся. Лиза бродила в секции текстиля, а к нам направлялась дородная женщина, вся увешанная бижутерией.

— Галина Леонидовна, что же не предупредили… Я бы велела привезти тот костюм от «Диора», что вам понравился прошлый раз.

— Подожди, Наташа, — отмахнулась Брежнева. — Как тебя зовут?

— Андрей Панов.

— Вот что, Панов… — Галина Леонидовна задумалась. — Если ты и правда работаешь на скорой, дай-ка мне свой телефон. Будет для тебя работка.

— А вы, простите, кто? — Я сделал наивные глаза.

— Ты что, не узнаешь Галину Леонидовну? — К моему уху склонилась продавщица.

— Наташа, иди погуляй пока! — Брежнева в приказном тоне отправила прочь женщину, взяла меня под руку. — Бывают… совсем не часто, но иногда… такие ситуации, когда нужно помочь человеку, а к официальным врачам обращаться нельзя. Улавливаешь?

— Я наркотики вытаскивать вам с подстанции не буду. За такое мигом срок дадут.

— Ни боже мой! — замахала сумочкой Галина Леонидовна. — Просто бывает, что моим друзьям или знакомым становится плохо.

— Пусть звонят «ноль три».

— Нельзя! В том-то и дело. Ну вот был у нас случай: один замминистра перебрал на вечеринке, уединился с дамой… ну, которая ему не жена. Улавливаешь?

— Допустим.

— Стало ему плохо, позвонили «ноль три». Приехали врачи из ЦКБ, а они, кстати, обязаны обо всем докладывать Чазову… Растрепали в итоге всем про любовницу. Даже до папы дошло. Скандал!

Это она не про братика своего часом? Кажется, Юра Брежнев как раз работает замом министра внешней торговли.

— А уж я для тебя, — Брежнева вытащила из сумки несколько сторублевок, не считая засунула мне в карман пиджака, — не поскуплюсь.

— Вы готовы вот так первому встречному… — Дальше я затруднился сформулировать. Ситуация была странная.

— Андрюша, в двухсотой секции случайных людей не бывает. — Галина Леонидовна выдала улыбку умудренной жизнью женщины. — Да и узнала я тебя. В газете фотографию видела. Это же ты спасал тех людей в Москва-реке?

Я кивнул.

— Диктуй номер.

— У меня дома телефон еще не поставили, — решился я. Иметь в друзьях Брежневу во время бойни между Андроповым и Щелоковым — это дорогого стоит. Авось пригодится. — Запишите номер друга. Его зовут Давид, он меня, если надо, разыщет.

Придется абхазскому князю поработать на меня диспетчером.

* * *

— А ты говорил, денег нет!

Шишкина ткнула в грудь ноготком, скинула горностаевую шубку мне на руки. Я положил одежду на коробки с телевизором и видеомагнитофоном, занес упаковки со шторами, сумки с одеждой и обувью. Все горнолыжное мы оставили в машине Лизы — в дом я перетаскал технику и шмотки. Кроме видеодвойки я купил на брежневские деньги новомодную микроволновку «Шарп», а также телефон с радиотрубкой и автоответчиком фирмы «Нокиа». Последний так и вовсе первый день как появился в 200-й секции, и никто не знал, как он работает.

— Андрюш, я у тебя останусь на ночь? — Шишкина уже успела схватить Кузю и мучила его ударной порцией поглаживаний.

— Не получится. У меня ночная смена сегодня.

В голове зазвучал тревожный колокол.

— Ты разве еще не в отпуске?

— Последняя смена.

— Давай я тебя дождусь!

Меня спас звонок в дверь. Я рывком ее распахнул, там стоял Давид. Парень держал в руке бутылку «Арарата».

— Дорогой! — Ашхацава полез обниматься. — Я твой должник!

— Сдал сессию?

— Да! Отстрелялся. Держи подарок!

Бутылка перекочевала мне в руку. Давид увидел Лизу. Смутился.

— Я помешал?

Ашхацава поздоровался с Шишкиной, наклонился над коробками с аппаратурой.

— Не помешал, заходи. Только приехали с шопинга…

— Откуда?

— С похода по магазину.

— И где же такой магазин, где можно купить видеодвойку «Филипс»? — Давид схватил коробку, начал вчитываться в надписи. — Пан, это же ядерный дефицит! Таких двоек — сто штук на всю Москву.

— Это ты еще радиотелефон не видел…

Все, пропал вечер. Давида теперь трактором не выдернешь из квартиры. Парень мигом распотрошил коробки. Сначала собрал видеодвойку, потом настроил телевизор, подключил штекеры видика.

— Кассета нужна. Проверить.

— Нужна, — согласился я. — Есть идеи?

— Сейчас сбегаю, позвоню друзьям. Принесут.

Поймать Давида я смог только на лестничной площадке:

— Никаких друзей тут! Сам возьмешь, сам вернешь. Ясно? И вот что еще…

Рассказал другу про Брежневу. Без имен, но с намеком на финансовый доход. Выдал сто рублей из денег Галины, чем безмерно обрадовал Ашхацаву.

— Дорогой, да за такие деньги я и сам к ним съезжу! Что там? Промыть желудок?

— Давай без самодеятельности. У тебя практики мало, а я знаешь, как натаскался в скорой?

— Ну пожалуйста! Я ради такого и приехал в Москву!

— А я думал, учиться, работать доктором, жизни спасать…

Давид опустил глаза, тяжело вздохнул:

— Старшаки рассказывали об интернатуре. Круглое носи, квадратное катай. Одно бесконечное рабство у докторов. Не хочу в больничку!

— Ты думаешь, промоешь желудок новому Высоцкому — заедешь жить в Кремль?

— Да ты не понимаешь… У меня дядя! Профессор, доктор наук, собирает по осени мандарины! И продает их заготовителям по 65 копеек за килограмм! А знаешь, сколько они стоят в Москве?

— Полтора рубля. — Я взял Ашхацаву за ворот дубленки. — Дава, ты когда фарцой-то стал?

— Отпусти!

— Не отпущу. На тебе дубленка, которая стоит больше двухсот рублей. Тебе родаки на квартиру съемную в Москве засылают. Не в Сухуми! И ты еще тут выделываешься?! Мандарины у абхазов дешево скупают? А сколько Союз в Грузию вложил? Все эти пансионаты, железные дороги, аэропорты… Ты эти деньги посчитал?

Давид покраснел, зло посмотрел на меня.

— Ты не путай нас с грузинами!

— Я-то не путаю, но и ты тоже не борзей…

Я отпустил Ашхацаву, даже поправил его воротник. Он отпихнул меня, нажал кнопку лифта.

— Гад ты.

— Я гад. А ты бери «Челюсти». И «Греческую смоковницу» на сладкое.

Давид мигом переключился на кино. Начал расспрашивать меня про голливудские фильмы, но тут пришел лифт.

— Все, беги, а то останемся без кина.

Давид убежал за кассетой, а я вернулся в квартиру. Там меня уже ждала Лиза с надутыми губками:

— Я думала, мы этот вечер проведем вместе…

— А мы и проведем!

* * *

— Как же надоел этот снег! Валит и валит.

Томилина с трудом, проваливаясь в натоптанной в сугробе дорожке, дошла до рафика. Взяла у меня укладку, поставила ее в салон.

— А ты лучше думай, что это не снег, а пушистый дождь.

Пока Лена смеялась над немудреной шуткой, я думал вовсе не о снеге. А о половине пятого курса Сеченки, что завалилась ко мне в гости без приглашения. Давид позвонил Серафиме, позвал ее смотреть «Эммануэль» — «Смоковницу» достать не удалось, — девушка мигом растрезвонила однокурсникам. И народ потянулся.

— О, Пан, с новосельем!

— Привет, мы на минутку, Дава сказал, у вас эротику показывают…

И ведь не выставишь прочь — не поймут. Тут же и довольная Лиза мигом услала Ашхацаву к такстистам за спиртным, даже сумела сделать какие-то простенькие коктейли.

«Челюсти» народ смотрел в полном молчании, вздрагивая и переглядываясь. В Союзе фильмов ужасов не снимали, так что для многих это был натуральный шок. А когда Давид поставил «Эммануэль», мне уже пора было идти на смену. Идти и думать, во что превратят хату однокурсники и настучат ли соседи ментам. Классная перспектива, правда? Особенно если учесть обыкновение милиции вырубать свет в доме, чтобы кассету с эротикой нельзя было вытащить из видика. Двадцать вторая статья УК СССР. Изготовление и распространение порнографии. Три года за решеткой. И поди объясни народным заседателям, что «Эммануэль» — это эротика, а не порнография. Не поймут.

— Что ты такой нервный сегодня? — Томилина залезла в машину, обернулась ко мне.

— Да вон погода какая плохая. Низкое давление, сейчас к бабке не ходи — сердечники всякие попрут.

— Сам уже учил меня не нервничать насчет пациентов. Думай о хорошем. У тебя же завтра отпуск начинается. Может, сходим куда-нибудь? В театр, на вернисажи… В «Манеже» открылась художественная выставка.

И что отвечать Томилиной? Мол, Шишкина устроит мне обещанную персональную выставку французского нижнего белья на горнолыжной базе в Домбае?

— Лен, мне бы домой смотаться, дела всякие поделать.

— Ах, раз так… — Подруга обиделась, надула губки.

Пришел первый вызов, причем срочный. Харченко врубил люстру, вжал педаль газа в пол. Рафик крутило и мотало на заснеженной улице, да так, что Лена испугалась, попросила ехать осторожнее. И зря. Водитель опять начал «петросянить»:

— Слушайте анекдот новый. Случилось ДТП. Столкнулись на перекрестке легковушка и грузовик…

— Миша! Заткнись, ради бога… — Я попытался прекратить этот поток сортирного юмора. — Без тебя тошно.

— Ты дослушай! Гаишник спрашивает у водителя легковой: «О чем вы думали, когда ехали на желтый свет светофора?» — «Думал, что проскочу». У водилы грузовика: «А вы о чем думали, когда ехали на желтый?» — «А хрен он проскочит».

В этот момент Харченко выкрутил руль и на красный свет светофора выскочил на перпендикулярную улицу. Мы увидели фары самосвала и дружно с Леной заорали:

— Тормози!