У входа в дом стоял незнакомый фургон. И топтались трое крепких мужчин. Я напрягся. Неужели опять менты по мою душу? Так быстро? Затормозил, вгляделся. Не похоже что-то. Мужики в грязных рабочих халатах поверх полушубков, на фургоне написано «Мебель».

— Ты Панов? Из шестьдесят второй? — Один из мужиков заметил меня, затушил сигарету. — Ждем тебя тут уже целый час!

— Допустим, я.

— Тогда принимай.

Мне вручили кипу документов. Накладные на перевозку, чеки…

— Вы грузчики! — сообразил я. — Привезли мебель?

— Да. Куда заносить?

— На последний, девятый этаж.

Грузчики завздыхали.

— Грузовой лифт работает.

— Хозяин, добавить бы надо.

Ну вот, все по советской классике. Пролетариат в борьбе за справедливую оплату труда.

— Добавлю.

Стоило только пообещать — все завертелось. Мужики зашуршали вверх-вниз, и спустя полчаса комплекты были в квартире.

Сначала я перетащил кухонный гарнитур в кухню, а спальный — в спальню. Освободил от упаковки. И передо мной встал во всей красе вопрос о сборке. Благо скрупулезные немцы прислали все чертежи. Не «Икея», но не так уж и сложно. В спальне надо было собрать гарнитур «Мадонна» — кровать, шкаф с двумя отделениями, тумбочки. В состав кухонного гарнитура под названием «Хаскер» входили стулья, новомодный диван-уголок, стол, шкафы — настенные и напольные. А у меня, ко всему прочему, нет ни одной завалящей отвертки. Не говоря уж о дрели и дюбелях. Надо звонить Давиду! Кое за кем нехилый такой должок…

* * *

Сборку мебели мы отметили пивом. Давид помимо отверток привез с собой воблы и несколько банок «Гуса».

— Хороший пивас немцы варят. А у нас — одна моча.

Ашхацава ахнул, когда я смял пустую банку:

— Что ты делаешь?!

— А что?

— Я их хотел выставить красиво на кухне!

— Дава, это не дизайн, а дешевка какая-то. Показать девкам, какое пиво ты себе можешь позволить?

— Да что бы ты понимал! — Давид обиделся.

— Ладно, не дуйся. Обещаю угостить тебя немецким копченым пивом!

— Ты шутишь? Бывает копченое пиво? — Ашхацава мигом меня простил, открыл новую банку.

— В одном немецком городе случился большой пожар. Огонь практически не повредил солод, который хранился в амбаре. Но зерно приобрело характерный аромат дымка. Его потом использовали для варки пива. Ну и результат все немцы заценили…

— И где ты мог его пробовать? — Давид скептически на меня посмотрел. — За границей ты не был, фарца и «Березка» такое пиво к нам не завозит. Я бы знал.

И что отвечать?

— У Шишкиных.

— Да… Папаша Лизы из загранок не вылезает. С одной медицинской конференции на другую прыгает.

— И я скоро буду.

— Врешь!

Пришлось рассказывать Давиду о хеликобактер пилори, показывать статью в журнале.

— Везет тебе, Панов! И Шишкина тебе, и бактерия эта…

— Везет тому, кто сам везет. Запомни, Дава. Ладно, давай закругляться. Иначе завтра будем дышать на экзамене пивасом. Преподы такого не любят.

* * *

Как выяснилось, кроме запаха пива преподы не любят шибко умных студентов. Которые козыряют перед экзаменаторами своими знаниями.

Профессор Степанов с терапии сразу начал меня валить. Придирался по первому вопросу билета, по второму…

— Как вы поступите, если вам будет нужно, чтобы больной хорошо пропотел? — Уже все студенты с потока зло смотрели на экзаменатора, а он все не унимался. Я быстро посмотрел на часы. Полчаса мучает.

— Я дам ему салицилат натрия или ацетилсалициловую кислоту.

— А из народных средств?

— Горячий чай, малина, липовый цвет…

— Ну а если это не подействует?

— Я прибегну тогда к помощи летучих масел, эфира…

— А если этого будет недостаточно?

— Я попробую ртутные препараты.

— А если результата все-таки не будет?

Я скрипнул зубами. Да сколько же можно?!

— Я попробую применить сальсаперель, шафран.

— А если и этого будет недостаточно?

— Я пошлю больного экзаменоваться к вам!

В лектории воцарилось потрясенное молчание. Было слышно, как по стеклу бьется рано проснувшаяся муха. Сейчас мне Степанов ка‐а‐ак врежет! Отправит на переэкзаменовку. Или… Додумать я не успел: дверь зала резко открылась, внутрь забежала Верочка — новая секретарша декана.

— Панов! Вот ты где! Тебя срочно к телефону.

— Девушка! — Степанов вспылил. — Неужели вы не видите, что здесь идет экзамен?!

— Вижу. Но… Панову звонят из Генеральной прокуратуры СССР!

А вот и Калиниченко объявился. Потому что повестку мне так и не принесли, подвел ментов информатор. Я пожал плечами, посмотрел сначала на профессора, потом — на Верочку:

— Передайте, что я не могу. У меня экзамен. Перезвоню им через час… а может, и через два. Пусть оставят номер телефона.

Надо было видеть глаза секретарши. Да и Степанова тоже. Я опять оглянулся. Шишкина была белее мела. Что-то сигнализировала мне лицом, но я не понял, что именно.

— Ставлю вам… четыре! — Профессор вытащил из внутреннего кармана перьевую ручку, поставил автограф. — Есть огрехи в ответах.

Что ж… История, как я послал Степанова, а он мне поставил четверку, явно войдет в анналы Сеченки.

* * *

Следак-важняк сидел не где-нибудь, а в здании Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице. И попасть туда оказалось сложнее, чем к генералу КГБ на Лубянку. Во-первых, рядом не запаркуешься. Стоило Лизе подрулить к обочине, как выскочил милиционер, замахал руками. Пришлось проехать дальше.

— Я дождусь тебя дальше, встану у памятника Ленина. — Девушка попыталась меня поцеловать, но я увернулся.

— Вон мент пялится!

— Да он уже отвернулся!

— С меня два поцелуя вечером.

— Три! — Лиза присмотрелась ко мне. — Ты что-то холодный стал какой-то. Отстраненный. Из-за прокуратуры волнуешься? Там же ерунда, ты всего лишь свидетель.

— Из-за твоих новых ухажеров!

— Андрей! Это же Петька! Мы с ним с первого курса учимся. Ничего серьезного. Знаешь, сколько девок у нас на курсе по нему сохнет?

— Ах, Петька… Ну тогда это все меняет, конечно.

— Да ты ревнуешь! — Шишкина захихикала. — Как мило. Иди ко мне.

Лиза все-таки сорвала поцелуй.

— Сойдемся на полдюжине вечером. Компенсирую. Все, я пошел!

— Ни пуха!

Второй квест оказался посложнее — получить пропуск на проходной. Тут стояла очередь, женщина на выдаче работала, словно сонная муха. Народ волновался, ругался на тех, кто пытался пролезть мимо очереди.

Потом пришлось миновать два поста — один на входе, другой на этаже. И наконец вот я у заветного кабинета номер тринадцать. Счастливое число, чего уж там…

— Можно? — Я постучался и заглянул в дверь.

Бровастый, круглолицый Калиниченко быстро печатал на пишущей машинке. Каретка так и мелькала.

— Панов? Заходи, — махнул мне рукой следователь, кивнул в сторону стула. — Чай будешь?

Владимир Иванович, потянувшись, встал, налил чаю себе и мне. Подвинул поближе пиалу с сушками.

Сначала следак посмотрел мой паспорт, потом начал расспрашивать — биография, как оказался на месте преступления… Вставил лист в машинку, стремительно набил протокол допроса. Дал мне ознакомиться и подписать.

— Дело сложное, знаю, что у тебя был разговор с Циневым. — Калиниченко ловко хрустел сушками, попутно показывая мне пальцем, что кабинет «прослушивается». — Так что ситуацию ты и сам понимаешь. Возможно, придется поучаствовать в следственных действиях, не исключаю вызова в суд для дачи показаний. Ты не куришь?

Я посмотрел на подмигивающего следака, кивнул:

— Курю.

— Пойдем, посмолим.

Вышли мы не в курилку, а во внутренний дворик. Тут в снегу были протоптаны целые дорожки. Явно не мы первые нарезали «безопасные» круги в прокуратуре.

— Андрей, скажу тебя прямо: дело пытаются развалить. Прячут свидетелей, мутят с экспертизами. — Калиниченко закурил, закашлялся. — Тьфу, давно пора бросить. Все никак не получается.

— Попробуйте антиникотиновый пластырь. На Западе сейчас очень популярный способ. Размер пластыря можно уменьшать, постепенно сокращая дозу никотина до нуля.

— Да? Любопытно. Поспрашиваю на эту тему. А ты бойкий парень! Слышал, и Циневу помог с камнем.

— Как он?

— Уже прооперировали. Все хорошо прошло.

— Так что там насчет дела?

— Была встреча у Брежнева. — Следователь пытливо на меня посмотрел, вздохнул. — Андропов очень жестко говорил со Щелоковым, все были на взводе. Генеральный велел разобраться во всем Руденко. Непредвзято.

— А Руденко у нас…

— Надо бы знать такие вещи. Генеральный прокурор СССР. Роман Андреевич скинул дело мне, и мы уже тут уже много чего успели сделать.

— Слышал, поймали преступников.

— И даже получили признательные показания! — Калиниченко поднял палец вверх. — Но частичные. Линейные выгораживают свое начальство, им явно обещали УДО по линии ГУИНа, поддержку семьям.

— И как глубоко вы собираетесь копать? — поинтересовался я.

— Не будь дураком. Так глубоко, как прикажут. Руденко балансирует между Комитетом и МВД, но…

— …весы уже качнулись, — закончил я за следователя.

Мы уже сделали два круга, пошли на третий.

— Скажем так: жернова истории прокрутились, — покивал Калиниченко, — только непонятно, в какую сторону.

— И моя задача, чтобы они меня не перемололи…

Я всмотрелся в то, как резко затягивается «важняк». Неужели он сам боится? Поэтому так откровенен…

— Да и меня тоже, — вздохнул следователь. — А курить надо все-таки бросать.

* * *

Последняя неделя января выдалась на редкость удачной. Во-первых, со мной полностью расплатилась Бэлла. Перед самой эмиграцией дозвонилась до съемной квартиры, договорилась через Давида о встрече. Рубли в пачке были новенькими, хрустящими — ни одного порванного или разрисованного. Лицо женщины было, конечно, кислым, но я проигнорировал все эти мимические сигналы: бриллиант Бэлла продаст во много раз дороже, чем заплатила за него в Союзе. Еще и вспомнит меня с благодарностью.

Во-вторых, удалось договориться об отпуске с Лебензоном. На его лице также легко читались все эмоции («Можешь вообще не возвращаться»), но формальности были соблюдены. Мне даже без задержек выдали в кассе отпускные и, к моему удивлению, премию. Последнюю дали за выезд к необычному пациенту. Точнее, выезд сначала был самым обычным — гипертонический криз у женщины. Сделали кардиограмму, дабы исключить всякие нехорошие инфаркты с инсультами, померили давление. Томилина привычно дала ценные указания, я уколол магнезию в мышцу. Пока она заполняла карту вызова, я разговаривал с мужем — представительным мужчиной в импортном костюме. Хороший цэковский дом, видик, персидские ковры на стенах…

— Я по дипломатической части работаю, — рассказывал Антон Григорьевич. — Все в разъездах. А Машенька с Вадиком сидит, надрывается. Вот и прихватило ее. Спасибо, что приехали так быстро!

— А почему надрывается?

Несмотря на окружающий шик, в доме и правда чувствовалась какая затхлая, болезненная атмосфера.

— Сынок у нас с самого рождения болеет, — тяжело вздохнул муж. — И никто не может понять чем. И в ЦКБ уже были на консультациях, всех профессоров обошли… Была бы возможность за границу вывезти Вадика, но кто ж разрешит… Да и валюта нужна. В Европе все лечение за дойчмарки и франки.

— Пойдемте его посмотрим, — решился я.

Мать попыталась подорваться и идти с нами в детскую, но Томилина приказным тоном велела ей лежать и не вставать. Пошли втроем.

— Вот, опять рвота… — Антон Григорьевич засуетился, начал вытирать лежащего в кроватке сына.

— Уже и анализы все сдали, от врачей не вылезаем… И никто не говорит, чем Вадик болен.

— Я могу только дать раствор активированного угля и вызвать детскую бригаду. Нам запрещено самим госпитализировать, — развела руками Томилина, осматривая бледного пацана лет двух с кругами под глазами. Без очков было видно, что мальчик не добирает веса и у него какие-то проблемы с нервной системой — уж слишком странно он дергался в кроватке.

— На рак проверялись? — поинтересовался я. — Лейкоциты в норме?

— И на рак, и на диабет. У Ваденьки очень низкая глюкоза в крови. Никто не знает почему. Кормим мы его хорошо, калорийно…

Что-то забрезжило в голове, но я никак не мог понять, что именно. Изучил живот мальчика, рот. Посмотрел уши и даже заглянул в шортики. Яички опустились, тут все было в норме. Что-то гормональное? Или инфекция? Но на бактерии и вирусы парня уже сто раз проверили.

— Какие заболевания в семье?

— Да ничего особенного. — Отец вытащил из шкафа кипу документов. Тут были выписки из истории болезней, копии анализов, какие-то записи.

— С сердцем как? — Томилина достала фонендоскоп, принялась слушать грудь пацана.

— Ничего не нашли.

Лена вопросительно на меня посмотрела.

Я сделал ей знак отойти от кроватки, начал принюхиваться. Вот! Как только духи Томилиной развеялись, я почувствовал кислый запах браги.

— Проверьте на лейциноз.

— На что?

На меня в недоумении воззрился не только отец мальчика, но и Лена.

— Заболевание такое, наследственное. Нарушение обмена веществ, связанное с ферментной системой. Поэтому и ест плохо, вес не набирает. Грубо говоря, глюкоза не усваивается, отсюда все эти летаргии и внезапные засыпания. Рвота.

— А лечить как? — Антон Григорьевич заволновался.

— Никак, — я развел руками. — Если это лейциноз, то… — Тут я осекся. Что говорить? Парень умрет? Лейциноз и в будущем трудно поддается лечению, а уж сейчас… — Короче, врачи скажут, что делать… — Я начал быстро собирать чемоданчик, а уже в подъезде ко мне прицепилась Томилина:

— Точно не лечится? Может, на Западе…

— Все наследственное вообще трудно поддается терапии.

— Что же делать родителям?

— Лена, я тебе что? Врачебный консилиум?

— Ну скажи! Ты же все знаешь.

— Послушай меня внимательно! — Я взял Томилину за руку, посмотрел строго ей в глаза. — Ты продолжаешь эмоционально вписываться за пациентов. Это плохо кончится. Каждый умирающий ребенок будет убивать кусочек твоей души, пока ничего не останется. Ты выгоришь полностью и угодишь в психушку! С нервным срывом или еще с чем-нибудь. Запомни несколько правил.

— Давай свои правила… — Лена опустила глаза, вытащила руку из моей ладони.

— Первое. Мы тут часть большого медицинского конвейера. Важная, но все-таки часть. Не пытайся стать целым заводом — просто делай свою работу. Ребенком займутся генетики, специализированные педиатры. Тот же лейциноз бывает разных видов. Может, и подберут лечение. Я читал, что идут опыты с аминокислотами. Вроде бы есть подвижки.

— Какое второе правило? — Лицо Томилиной немного просветлело.

— Построй внутри себя непрошибаемую стену. Стальную. Смерть детей, стариков, пьяные беременные — ничто не должно тебя трогать.

Помнишь, как Тютчев писал?

— Не давай ничему оглушать свой волшебный внутренний мир! Защищай его.

Лена заулыбалась, даже слегка покраснела.

— Есть и третье правило?

— Конечно, как не быть. Секс.

— Прости, что?

— Негативные эмоции все равно попадают внутрь. Какую бы стену ты не выстроила. Их надо научится сжигать. Кто-то на подстанции пьет горькую, но это тупиковый путь. Кто-то фанат спорта — это уже лучше. Самое классное, поверь мне, — я прижал Лену к стене пустого подъезда, расстегнул пуговицы на пальто, — это яркий секс. Например, в необычных местах или позах…

Вслед за пуговками на пальто дошел до халата. Затем я запустил руку в и так слегка приоткрытую в декольте блузку. Лена смотрела на меня не отрываясь, ее зрачки расширились. Вдруг наверху хлопнула дверь. Томилина вздрогнула, убрала мою руку.

— Панов, ты маньяк, я тебя боюсь!

— Зато крыша не поедет, — пожал плечами я.

— Я-то с тобой точно чокнусь! — Лена застегнула пуговицы, лукаво на меня посмотрела. — Сегодня родители в ночную смену… Заглядывай.

— Давай ты ко мне — покажу новую кровать.

— Только покажешь? А как же знаменитый матрас?

— Он ушел в отставку. Дал дорогу молодой мебели.

Уже смеясь, мы вышли на улицу, принялись дурачиться, хватая падающие снежинки ртом.

* * *

— Андрей, познакомься. Это Антонина Васильевна Шевченко.

В институте питания кислый Морозов подвел ко мне ярко накрашенную женщину в мини-юбке. Кого-то она мне сильно напоминала… Точно! Ту бабу с Рублевки… Ларису Матвеевну. Чей сынок ножиком отправил меня сюда. Без ботокса и филлеров в лице, конечно, но что-то похожее. Женщина лет сорока в борьбе за увядшую красоту. Все напоказ, все, что можно, вывалено в декольте.

— Очень приятно, — поздоровался я и вопросительно посмотрел на Морозова.

— Антонина Васильевна будет переводить нашу статью на английский. Для зарубежных журналов. — Игорь Александрович возвел очи вверх, как бы намекая, от кого сия дама к нам пришла.

— Замечательно! — Я изобразил на лице энтузиазм. — Позвольте пару вопросов.

— Может, обойдемся без них? — Шевченко поморщилась, посмотрела на свои наманикюренные ноготки. — Просто выдайте мне последний вариант статьи.

— Что означает по-английски «Heart in your mouth»?

Антонина Васильевна наморщила лобик:

— Сердце во рту?

Морозов заулыбался: похоже, он знал перевод.

— Нет. Еще попытку?

— Э….

— Испугаться до смерти. А переведите мне «You stole my thunder».

Тут уже Шевченко посмотрела на меня конкретно так неприязненно.

— Ты украл мой гром?

— Нет, это означает «перехватить инициативу». Антонина Васильевна, вы точно переводчик? Я ведь могу дойти и до медицинской фразеологии…

В своей прошлой жизни приходилось подрабатывать в голодные годы переводами — нахватался.

Не отвечая, Шевченко резко развернулась, ушла из кабинета Морозова.

— Зря ты так с ней. — Игорь Александрович тяжело вздохнул. — Она от директора… Ну, и он поставил условие.

— Какое?

— Он и его… хм… протеже входят в делегацию.

— А уже планируется какая-то делегация?

— На прошлой неделе в Москву на конференцию по вирусологии приезжал Джонас Солк…

— Солк, Солк… — Я попытался вспомнить фамилию, но не смог.

— Изобретатель вакцины от полиомиелита, — деликатно напомнил мне Морозов.

— Да, да, — сообразил я. — Он отказался патентовать ее. Подарил всему человечеству.

— Так и есть. Нам передали приглашение на международный конгресс бактериологов в Вене.

— Когда?

А сердечко-то застучало. Это же отличная возможность застолбить открытие. Да и самому засветиться. Иностранные бактериологи, профильные журналисты… Надо обязательно ехать!

— Девятнадцатого марта.

— Успеваем. Статью я переведу сам и срочно отправлю ее в «Ланцет» через Чазова. Достаточно будет депонирования с препринтом, об этом можно будет уже объявить на конгрессе. Мол, статья принята к публикации, вот ее основные тезисы… Приоритет за нами, никто не прикопается.

И тут я сообразил. А ведь медицинскую общественность можно впечатлить не только открытием, но и формой подачи материалов. В стиле будущих презентаций. Диапроекторы повсеместно используются, можно сделать соответствующие слайды, красиво их оформить.

— Нужные качественные фотографии не только бактерии, но и всего нашего коллектива! Обязательно Афину Степановну!

— Ее-то зачем?

— Основную работу она сделала. Я бы вообще взял ее с собой в Вену вместо этой протеже Шатерникова.

— Андрей! — Морозов замахал руками. — Ты хочешь поссорить меня с директором?

— И нужно скорее приступить к клиническим испытаниям в ЦКБ! — Я проигнорировал испуг Игоря Александровича. — Поговорю с Чазовым.