Он был в том городе вторично,

вернулся на свои следы…

Прохвачен мороком столичным

с тоскливым привкусом беды,

он миновал Москву транзитом.

С его аллюром-три креста

не возникал вопрос визита

в традиционные места.

За две недели до весны

и вечность целую до лета

он вновь приехал в город этот

с коротким именем лесным.

А город вязнул в снежном тесте

сырой и пасмурной зимы…

Когда-то в этом тихом месте

России лучшие умы

сосредоточенно ковали

большой политики ключи,

успешно что-то расщепляли,

и щепки были горячи.

Согласно логике борьбы

и в силу разности уклада,

от Казахстана до Невады

росли успехи, как грибы.

Входя в НИИ пустые соты

сквозь неизбежный турникет

во исполнение работы,

для коей сил и денег нет,

отлично это сознавая, —

он выяснял и обсуждал,

и шла, как он того и ждал,

командировка деловая.

Касались плана разработки,

но вскользь и как-то не всерьез,

предположительно, нечётко…

И отстававшая подмётка

была всему апофеоз.

И вот, короткий день истратив,

в опрятном номере пустом

на неразобраной кровати

лежал и думал он о том,

что шла не к делу, а от дела

его служебная стезя,

что эта скудность надоела

донельзя (или до нельзя?..)

Что разрушители бастилий

еще не стёрли пот со лба,

как пошлый клоун правит бал

в зловещем гофмановском стиле…

Что в том краю, где всякий раз

в награду суетных уловок

он черпал радости запас

в конце своих командировок —

на этот раз, скорей всего,

уже не очень-то и ждали…

И стены номера его

от этих тем не ограждали.

Минуты медленно брели

по полигону циферблата.

Ложиться было рановато,

но день истаивал вдали,

и облаков темнела вата,

и обозначилась утрата

скупого света от земли,

покрытой серыми снегами,

и серый мрак-сюрреалист

сминал реальность, словно лист,

изготовляя оригами.

Казалось, время завершило

порочный круг (или овал?..)

И было все ему немило,

и тело тягостно ломило…

Пожалуй, он заболевал.

Но из гостиничного холла,

одолевая дурноту

и мыслям подводя черту,

он вышел в парк, пустой и голый.

Сейчас ему бы пригодился

живого воздуха глоток.

Он вышел – и остановился.

Стоял февраль. Вернее, тек

и понемногу уменьшался…

Сочился влагой по стволам,

в своем движении мешался

с древесным духом пополам,

в полувесенней мокроте

туманом млечным поднимался,

и вечер вторника казался

изображенным на холсте,

сыром, белесо-серо-сизом.

К ночной реке, к обрезу льда

по прошлогодним травам, низом,

под снегом двигалась вода,

и всё вокруг питало связь

между собой и миром прочим,

и всё менялось, становясь

частицей оттепельной ночи,

и русел множилось число

в дремотном лепете капели…

Кругом проталины чернели,

и в каждой дерево росло.

Росло – и в то же время было

бассейном крошечной реки.

И это все происходило

на расстоянии руки!

Снег оседал. Туман густел.

Стояли, темные на белом,

десятки узловатых тел,

объединённых общим делом,

и были глубоко чужды

в своем содружестве спокойном

паскудству власти, малым войнам,

поступкам нашим непристойным

и жалким проискам вражды…

А ночь – плыла! Она была

залогом мартовского солнца,

весны, надёжного тепла,

и за собой его вела

сквозь водяные веретёнца

по рыхлым тропкам, шаг за шагом.

Она тянула и звала,

в ручьи сливаясь по оврагам,

к большой воде, зеркально-черной.

Там, под обрывом, Волга шла,

свободно, медленно, просторно.

И он пошел, как на цепочке,

спустился к кромке волжских вод,

туда, где сотни ручеёчков

точили ноздреватый лед,

в иные следуя места,

чтобы опять начать сначала…

И все, чем снег вчерашний стал,

переплеталось и журчало.

И только в горле было сухо,

и он глядел в ночную мглу

большой щетинистою мухой,

прилипшей лапами к стеклу,

и сердце колотилось глухо.

Он ясно чувствовал границу,

настолько сам себе убог!

Он так хотел соединиться,

сродниться с этим… И не мог.

Он был чужим в пространстве этом.

Поняв его живую суть,

он ждал какого-то ответа,

он взять хотел с собою в путь

хоть каплю влаги, хоть чуть-чуть

туманного ночного света!..

Но не умел найти хоть где-то

и – что ни будь! – взамен вернуть.

Перед сегодняшним не прав

и перед будущим виновен,

он не умел найти добра

в лежалой груде пустяковин.

И лишь печаль, сгибая плечи,

была сильна и глубока,

как эта русская река,

что шла и шла ему навстречу.