Не спился, но не спится мне, не спится;
ворочаюсь часами, словно жду
погоды у невидимого моря,
составленный из раковин ушных,
чьи створки открываются навстречу
потокам ветра, птичьим голосам,
невыносимой музыке, рождённой
на стыке темноты и пустоты.
Иду курить и снова возвращаюсь
в постель, где остаётся столько места
свободного, что и Левиафану
хватило бы, я верю, за глаза.
Когда-нибудь ты выйдешь из больницы,
домой приедешь, а на дне квартиры
расколотая ракушка морская
поёт тебя на мёртвом языке.
Снег начинался нехотя, исподволь,
будто ловила бабочек на ладонь
ночь молодая и уходила вдаль;
будто играл словами небесный Даль
с видимым принуждением, в полусне…
Всё-то я вру, ну откуда в Ашдоде снег?
Может, и правда бабочки-мотыльки
сыпались с неба, пили нектар с руки?
Только рука ведь не медуница, нет.
Значит, лишь электрический дивный свет
падал, кружился белым пустым листом
в наше с тобой последнее Рождество.
Снега белый парашют хлопает над крышей.
За окном продрогший шут с цирковою крысой,
покосившийся ларёк, тополёк шершавый…
Кувыркается зверёк, двигает ушами.
Может, это по любви. Может, по привычке.
С тяжким грохотом вдали мчатся электрички.
А куда они спешат, мы того не знаем.
А душа-то у шута словно тень сквозная.
Не задерживаясь в ней, свет летит холодный.
Нет ни крыльев, ни корней, лишь глаза и хорды,
бубенцы да голый хвост, нежность и бессилье
под стеной из мёрзлых звёзд, в закутке крысином.
По весне облетают деревья,
летом снег выпадает, представь.
И затянутым стихотвореньем
вдалеке громыхает состав
неизменный и неторопливый,
непонятно – с людьми или без;
огибает подкову залива,
углубляется в смешанный лес.
Нет у нас ни единого шанса
дотянуть до зелёной зимы:
я, как лес пресловутый, смешался,
ты живёшь под землёю взаймы.
Ходит ветер с включённою дрелью
по темнеющим листьям травы.
И горит колесо обозренья,
сквозь которое прыгают львы.
Крысиный царь
Я помню «до», не понимаю «после»,
всё повторяю: «Завтра будет поздно», –
да что там «поздно», завтра истекло.
Но наступает новое вчера, и
монарх крысиный топчется в чулане,
и светотень с букетиком стихов
протягивает ноги на пороге.
И кружатся незримые дороги,
и зримые от них не отстают.
И шар карминный катится над миром…
Ты одеяло сбрасываешь: «Милый,
поедем к морю, я опять в строю!»
Сорвёшь со стула платье с попугаем,
то самое… Вот тут и напугает,
любимая, тебя крысиный царь.
Прости, но только «здравствуй» напишу я,
он повернётся на источник шума,
и ты увидишь три его лица.
Пчела
Имяреку что, по сути, надо?
Ничего не надо, ничего.
Он сидит в вишнёвом сердце сада,
говорит с гудящею пчелой:
«Плохо дело, пчёлка, понимаешь? –
на плечах дымится головня. –
За меня Тоска выходит замуж.
У Тоски ребёнок от меня».
А пчела летает по беседке,
над сидельцем спёкшимся гудит.
У неё прекрасные фасетки,
золотые буквы на груди.
Видит пчёлка тварей подзамочных.
Слышит пчёлка, говорящий куст:
«Бедная ты, бедная, – бормочет. –
Всей-то жизни на один укус».
Попугай
1
«Что касается перспектив…» – говорит врач.
Пациент сидит, держится из последних сил.
Доктор, вот только не надо врать.
Доктор, ты зачем меня пригласил?
Был я в снах своих попугаем: перо к перу,
быстрые крылья, тело что изумруд…
Ты зачем поймал меня, не пойму?
Доктор, и ты Брут
среди прочих брутов? Сколько же вас таких?
Я слыхал о Ницше, правда, не помню где.
А осталось только – падающего толкни,
если он не держится на воде,
не огнеупорен, воздухом выпит весь…
Видишь, как покидая земную твердь,
я теряю в весе, но каждое слово взвесь
и лишь потом ответь –
стоит ли цепляться за эту жизнь,
если есть другая, чудо как хороша:
ветер треплет перья, крыло дрожит,
но танцует в небе птичья моя душа.
2
Ты ушла и стала попугаем
после смерти, как договорились.
Мы ещё с тобой похулиганим
в Барселоне или лучше в Риме.
Бесподобным небом италийским
пролетим над виллою Боргезе,
попугая два александрийских;
две души – то вспыхнут, то исчезнут,
то дрожат бок о бок мелкой дрожью
аккурат на линии раскола…
Ты дождись, дождись меня. Дождёшься?
Извини, что мешкаю. Я скоро.
3
Попугай меня, попугай,
женским голосом покричи,
сильной лапой поотбивай
ритм кошмаров моих ночных.
Я проснусь в никаком краю
(я везде теперь ни при чём)
и с руки тебя покормлю,
и подставлю тебе плечо.
Кот
Кот говорит, что утром было зябко.
Кот спрашивает:
– Где моя хозяйка?
– Она ушла, но я с тобою, кот.
– Не может быть, ведь мы её любили!
А за окном бегут автомобили.
И день похож на скверный анекдот.
Нет, он хорош по-своему, он светел.
Кот говорит, что мы за всё в ответе.
– Пойдём во двор, она наверняка
сидит там с чашкой липового чая.
Выходим, ничего не замечаем.
Ну, разве только времени река
несёт сквозь нас её прозрачный профиль.
Кот говорит:
– Я вижу, дело плохо,
но ты держись, хозяин, я с тобой.
И я киваю, обнимаю зверя.
И у крыльца осиротевший велик
покачивает ржавой головой.
Обостряются чувства настолько, что дикие звери
от меня убегают в свои заповедные дали.
Притупляются чувства, и больше себе я не верю,
но такое мне тело, такое сознание дали.
Сигарету закуришь, и мир наведётся на резкость.
Хлопнут дверью соседи, и что-то внутри перещёлкнет,
словно солнечный зайчик цепляется за занавеску,
и в глазах его белых окно превращается в щёлку.
Не смотри сюда, милый, забудь то, что видел, ушастый:
человечка-курилку среди обстановки нехитрой.
Тень в ногах его дремлет приблудною чёрною шавкой,
в голове проплывают то волки, то овцы, то титры.
Лось
1
Не спится человеку по ночам.
Не снится человек тот никому.
А если и приснится невзначай,
сновидящий спиной стоит к нему.
Так падают, едва посмотрят вверх;
немеют, задохнувшись на бегу.
Так катится под горку человек,
лежит с отбитым копчиком в снегу.
Проходит мимо здоровенный лось,
в глазах его Вселенная горит;
не спрашивает: «Что с тобой стряслось?» –
ведь лоси не умеют говорить.
2
По одному вплывают люди-лоси
в ночное море, в осень золотую.
Совсем продрогла во дворе-колодце
осина. И похож на запятую
в чернильном небе скрючившийся месяц.
Там больше марсианских нет тарелок,
лишь смерч из листьев кружится на месте,
как инвалид из дома престарелых.
Он столько лет обходится без пары,
танцует с тенью, ни о чём не просит,
когда его хватают санитары –
хохочущие молодые лоси.
Голубой вагон
Осторожно, звери открываются
в каждом человекосуществе.
Голубой вагон бежит и валится,
на спине катается в листве.
Пассажиры смотрят невозможные
из разбитых окон, а потом
из пустого дождик льёт в порожнее,
над могильной скорчившись плитой.
Страшно жить с волками и медведями,
засыпать у тигра на плече,
даже если никуда не едем мы,
даже если нет нас вообще.
Свет горит (а может, это кажется)
на невзрачной станции среди
мокрых рощ, в багровое окрашенных.
Возникает чувство, что в груди
полыхает, бьётся сердце осени…
Мы вздохнём с тобою глубоко,
крепко-крепко за руки возьмёмся и
выпрыгнем в разбитое окно.
Нет, я не верил в Бога никогда,
с лица Его не пил святую воду.
Смотри, как испаряется вода -
быстрей, чем вера в личную свободу,
бесповоротней, чем чужая жизнь
(бывает и своя тебе – чужая).
Эй, люди, говорящие «держись»,
за что держаться? Я держусь за жало,
за жалость к утонувшим во вчера.
Забвение – вот лучшее лекарство…
В моей ладони мёртвая пчела,
игрушечное тельце камикадзе.
И только отвернули простыню,
как стало ясно – женщина другая
лежит под ней, но я их не виню,
не возмущаюсь, сам себя ругаю
за то, что как всегда недоглядел.
Лети, коровка божия, на небко
кормить своих малиновых детей,
покуда бородатый метр с кепкой
кивает головою: «Да, она;
жена, беглянка, бабочка, вина…»
(Вот до чего мы оба докатились.)
А там, снаружи, яркий свет дневной.
И дождик из коровок проливной.
И невесомость. И необратимость.
у меня закончились слова
человек спускается с холма
в мокрую осеннюю низину
голову закидывает вверх
жмурится, вздыхает человек
тянет невозможную резину
возвратится вечером домой -
не хватает порции двойной
виски или что там в мини-баре…
человечек сартровский нагой
на земле на голой, а другой
нет земли
да как же задолбали
человека музыка и смех
буйные соседи, свет и снег
первый снег, пусть он последним будет
вот и Бог насупился – сперва
у Него кончаются слова
а потом закончатся и люди
Это странное место, здесь нет ни тебя, ни меня,
а Леонтьев поёт, и кащеи какие-то пляшут;
и стоят возле Храма столы голосистых менял,
и неоновый змей оплетает торговую башню.
Помнишь, ты говорила, когда нас не станет, они
ничего не заметят, продолжат кривляться и драться.
Бог не любит нас, милый, а этих крышует, хранит.
Видно, что-то неладно в Его королевстве мудацком.
Понимаю, что грубо, что трудно стоять до конца.
Посиди со мной, милый, в ногах правды нет и нигде нет.
Если долго смотреть в черепную коробку Отца,
даже бабушка Смерть за живое тебя не заденет.
Иногда он взлетает, идёт над Землёй,
словно принял на грудь и поймал позывной,
словно нечего больше бояться,
ибо что, говорит он, случиться могло б
с человеком, которого Гог и Магог,
не задумавшись, приняли в братство;
нечестивое братство бунтующих душ…
Что он видит внизу – Эрмитаж, Мулен Руж,
сны живых, копошение зомби?
Перекурит на облаке, чёрен, космат,
и пойдёт себе дальше сквозь красный закат
по висячим садам бирюзовым.
Нет ни цели, ни смысла, ни верха, ни дна,
только ненависть, ненависть только одна,
но раз в вечность, в условленном месте
он встречается с ней и прощает Творцу,
ощущает, как кровь приливает к лицу,
забывает о гибельной мести.
Вернувшись из больницы, он ложится
измотанный в несвежую постель.
Лежит и курит в свитере и джинсах
и видит страшный замок из костей,
едва глаза закроет, а откроет -
всё как обычно: стены, потолок.
На венском стуле пятна бурой крови.
Нет, показалось. Боже, Ты бы мог
её спасти, не будь Ты аутистом.
Бог отвечает: Я не аутист,
а созерцатель снов твоих ветвистых,
и в этой ветке снящийся Матисс
рисует в небе красного танцора,
обнявшего за талию её.
Там вечера переворот дворцовый,
засвеченные кадры, вороньё.
«Теперь, когда всё кончено, я не
начну с нуля, покуда сам не кончусь», -
так думает лежащий на спине;
так на бок поворачиваясь, корчась
в околоплодных водах пустоты,
поджав колени, в позе эмбриона,
бормочет он у финишной черты
и засыпает, чтобы удивлённо
смотреть во сне на женщину свою.
Она идёт по липовой аллее;
приблизившись, садится на скамью.
И светятся в глазах её оленьих
верхушки лип. И лист летит – желтей
(там, наяву, где нет её в помине)
лица вдовца и, озарив постель,
ложится на свободной половине.
Примерно раз в неделю мы теперь
во сне с тобой встречаемся, но стоит
тебя мне в нашей комнате увидеть,
я начинаю думать, что попал
в какую-то побочную реальность,
и понимаю, что боюсь проснуться,
и тут же просыпаюсь как назло.
Потом лежу с открытыми глазами,
и если это утро, то скворцы
кричат в саду, и луч искрит, пронзая
трепещущее кружево ветвей,
а если ночь, я вижу беглых духов;
они танцуют в самом сердце тьмы
вдали от ледяных небесных тюрем,
свободные, насколько вообще
дух бестелесный может быть свободен.