Из проходных вываливались куклы,

да не простые, друг, а заводные.

Другие куклы, выплюнув окурки,

наоборот, вливались в проходные.

Сбивался с такта хор в кленовых кронах.

Гадали лужи на кофейной жиже.

И всё текли солдатские колонны —

на плац ли, с плаца – я уже не вижу.

Гремел состав. Фургоны проезжали,

гружённые сомненьями и сплином.

И облако в сиреневой пижаме

кивало сонно головой ослиной

над главпочтамтом и галантереей,

не замечая толчеи придонной…

А в небе будто лампочки горели,

оставленные радугой бездомной.

Но становилась эхом, пустотою

трёхмерная иллюзия. И в ней я

лежал, придавлен мраморной плитою,

развоплощаясь, бредя, цепенея.

И там, где клёны с лицами китайцев

теряли листья и на стену лезли,

чернело солнце и безногим старцем

катилось к чёрту в инвалидном кресле.