«Вот об этом я подумаю потом», —

говорит он. (Не себе ли самому?)

Облака над ним сиреневым гуртом

переходят небо вброд, по одному

исчезая, оголяя синеву.

Ветви тисов извиваются в ногах

Аквилона, а Зефиром назову —

превращаются в коралл или агат.

«Так о чём ты там подумаешь, дружок?»

«Вот об этом и подумаю потом».

И анфас его всё так же смутно-жёлт,

и по-прежнему подчёркнут красным ртом.

Чёрной радугой приподнятая бровь.

Нос картошкою в мундире из листвы.

Представляется: «Октябрь Ноябрёв!»

И хохочет, но глаза его пусты.

В вечном пате застыли фигуры.

Перестали кривляться фигляры.

И летают листы партитуры

над пустым акварельным бульваром.

Ты идёшь по осеннему саду,

словно дождь по наклонному небу,

и в ладони оборванных статуй

то и дело бросаешь монету.

Кошелёк твой становится тоньше,

а душа превращается в фугу.

Чёрных клеток всё больше и больше.

Белый свет забивается в угол

и дрожит, и не может подняться;

и ползёт, разлагаясь по спектру.

И под ним у заброшенных станций

поезда заржавевшие слепнут…

Зря кукушка кричит поминутно:

«Просыпайся!» – сквозь мёртвую рощу

ты идёшь по наклонному грунту

вверх ли, вниз – фиолетово, в общем.