Я всё сказал, но разве вы поймёте,

листая окна в мягком переплёте,

что за тысячелетие на свете

наступит, если вот он – Пастернак;

не то что жив, а вовсе не родился,

(где не родился, там и пригодился)

сидит и ест среди огней бенгальских

в шести несовместимых временах

остывший суп, а сам всё ближе-дальше.

Его друзья идут по смерти маршем;

теперь у них не то, что было раньше,

теперь они поэты, а не ты,

капризный малый, впавший в ересь детства,

на самом деле – дедушка еврейский,

послом советским или принцем датским

взирающий со страшной высоты

на дивный мир (хотя едва ли новый)

внутри кита, а кит внутри коровы,

водящей за собою караваны

сусанинских поляков озорных

с их саблями и вислыми усами;

они твердят, что всё уже сказали

двум дедушкам с еврейскими глазами

под пыткой, на ближайших выходных.