Они живут, но как-то понарошку,

заводят разговоры или кошку,

будильники. Гуляют без рубашки —

она у них на всю семью одна —

по стереоскопическим и плоским

домам, стоящим на проспекте вязком,

с которого вот-вот снесут киоски;

уже снесли, осталось только два

обугленных, но тоже пригодятся, когда еврейский дедушка родится в песочнице, среди опавших дятлов, кошерных и не очень, и когда взойдёт аквамариновое солнце в окне, и ангелический Введенский в крылатой колеснице пронесётся, а может быть, введенских будет два,

что связано, конечно (смотрим выше),

с количеством киосков. Эти вирши

похожи на кренящиеся башни,

растущие, не ведая стыда,

из никакого, понимаешь, сора.

И где бы стихотворца ни носило,

вокруг него отборная сансара

и неблагоприятная среда.

Что это значит? Ничего не значит…

Семья и школа, выехав на дачу,

забрасывают головы на плечи,

как делают ударники труда,

откладывая дрели и стамески,

едва родится дедушка еврейский

под капельницей, в кислородной маске,

с ведёрком, полным колотого льда.