ДД называл их самой безобразной штукой на свете, ты отвечал ему: на свете много чего безобразного, баклажаны даже не в первой десятке. В коробке под кроватью пять конвертов, и в каждом что-нибудь безобразное. В каждом конверте черно-белые фотографии, на каждом фломастером написано название игральной карты. В твоей комнате не было мебели, ты выбросил из своей жизни все, кроме своих фотографий и этих коробок.

ДД однажды сказал, что за свою жизнь видел всего три баклажана: твой, своего отца и собственный.

— Как же тебе повезло, — ответил ты. — Вообще-то не все они похожи на баклажаны. Большинство на куриные шейки, некоторые на грибы, у кого-то — на кулачок.

— Ты-то их навидался, да? — спросил ДД, и вопрос этот был тяжелее бронемашины, за рулем которой ребенок (ты однажды ехал на такой в Килиноччи).

— Видел немного, — ответил ты. — И все они были красивые.

— Ты-то, конечно, готов целовать что угодно, — заметил ДД. — Все, что шевелится. И что не шевелится.

— Если речь о баклажанах, то они всегда шевелятся, когда тебе совсем этого не надо.

Ты изложил ему свои великие теории о пенисах. И что азиаты трахаются чаще, хотя у них самые маленькие. И что среднестатистический член одновременно мясистый и мускулистый, влажный и сухой, твердый и мягкий, гладкий и сморщенный. И что это единственная часть плотского облика, которая меняет форму в зависимости от обстоятельств. Представь себе нос, который растет на дюйм всякий раз, как ты лжешь. Или мизинец, который превращается в большой палец.

— Сколько? — спросил ДД; его подбородок был над твоими коленями. Ты качал пресс, он тебе помогал. — Двадцать? Пятьдесят?

Ты пробовал вести счет, но сбился, добравшись до трехзначных чисел.

— Меньше десяти? Фигня. Должно быть, раза в два больше. Я так и знал. Еще больше? Больше двадцати? Гадость какая.

— Нам обоим нравятся баклажаны, что тут такого?

— Мне только твой.

Ты рассказал ему, что те, кому сразу после рождения сделали обрезание, становятся жестокими, злость клокочет у них в подсознании.

— Это глупость и предрассудки, — сказал ДД. — Я обрезанный, а ты нет. И кто из нас более жесток?

— Гм.

— Ты считаешь меня жестоким?

— В тебе есть страсть. — Ты заносишь над его красивой шеей штангу и смотришь, как он поднимает ее. — Когда ты чем-то взволнован, это страшно. Я даже представить себе не могу, какой ты в гневе.

Вес покоряется силе тяжести, кровь приливает к груди ДД, и он ухмыляется.

— Ты ни разу не видел, чтобы я волновался.

— Неправда.

— И теории твои — чушь собачья.

— Тогда почему американцы, мусульмане, евреи вечно воюют? Это в них говорит подсознательная ярость из-за того, что они в младенчестве лишились крайней плоти. Малыш плачет, если ударится головой. Представь себе, как больно, когда…

— Большей глупости ты еще не говорил. А уж тебе-то случалось говорить очень большие глупости.

— Я прочел это в докладе ВОЗ. Все воинственные народы обрезаны. Израиль, Ливан, Иран, Ирак, США. Конго…

— А Советы, немцы, британцы, китайцы? Тоже обрезаны?

— Все теории несовершенны.

— Ха.

Он с улыбкой протягивает тебе штангу.

— А сингальцы и тамилы? — спрашивает он. — Ни тех ни других не обрезают.

Он поднял брови, на щеках обозначились ямочки. У ДД есть одна раздражающая привычка: иногда он говорит умные вещи.

После этого вы боролись, катались по полу. Потом ДД спросил, у кого из тех, кого ты видел, был самый большой и самый маленький, и ты рассказал ему о простом крестьянине из Ванни и крепко сбитом рокере из Берлина. Ты умолчал о том, что крестьянина — член у него был огромный — ты застал уже трупом. И о том, что гитарист поколотил тебя в переулке, хотя у него был крошечный и необрезанный — а может, именно поэтому.

Ты говоришь ДД:

— Член — доказательство того, что для мужчин не существует свободы воли.

Повисла пауза, и ДД фыркнул:

— Более жалкого оправдания я не слыхал.

— Мы не вольны распоряжаться тем, от чего к члену приливает кровь. Как будто демоны шепчут нам в уши и надевают шоры на глаза.

— Тебе — может быть.

В тот вечер ты достал из коробки конверт. Этот ты еще не озаглавил, но если бы озаглавил, то, наверное, «баклажаны». В нем лежали снимки разнообразных мужских гениталий, ты сделал их как с ведома, так и без ведома тех, чьи это были гениталии. Лучшие ты сохранил, спрятал в конверт с надписью «Валет», а прочие уничтожил. ДД повадился рыться в коробках с твоими снимками, и это зрелище оказалось бы чересчур для его красивых глаз.

В коробке пять конвертов, каждый назван по игральной карте. В «Тузе» фотографии, которые ты продал британскому посольству. В «Короле» снимки, которые заказала тебе сингальская армия. В «Даме» — купленные одной тамильской НКО. А «Валет» только твой.

Пятый конверт назывался «Десятка», в нем были фотографии ДД и самых красивых пейзажей Шри-Ланки.

— Ты твердая десятка, — сказал ты ему однажды. — По шкале от одного до тринадцати.