— Единственный Бог, которого стоит знать, это электричество. — Мертвый леопард стоит у стойки на задних лапах, опершись передними на твой журнал учета. — Это подлинное волшебство, перед которым стоит преклонить колени.

— Что вы знаете об электричестве? — спрашиваешь ты, заметив, что очередь позади него пятится, точно кто-то испортил воздух. — И как вы говорите, не шевеля… это же губы?

За те луны, что ты за стойкой, у тебя перебывало немало посетителей, но никого из царства животных. Ты указываешь на журнал учета, и зверь убирает с него лапы, сдвигается влево. Ты берешь журнал, открываешь и читаешь восемь слов:

У зверей есть душа.

Как у всего живого.

Леопард разглядывает тебя, и тебе неуютно. Глаза у него не желтые и не зеленые, как у большинства встречавшихся тебе мертвых зверей. Не голубые и не карие, как у sapiens. А белые.

— Когда в хижины в Третьем квартале Ялы провели электричество, я был в восторге. Я вечер за вечером просиживал под их окнами, любовался флуоресцентными лампочками. Если варвары-обезьяны могут создать такое, можете себе представить, на что способен я.

— Чем я могу вам помочь?

— Я хочу родиться Homo sapiens. И вы посодействуете мне в этом.

— Это не входит в мои обязанности.

— Мне нужны инструменты, чтобы творить. Человечий мясной костюм неплохо оснащен.

— Не уверен, что смогу вам помочь.

— Тогда позвольте мне встретиться с Создателем. Я попрошу его.

— Я не верю в Создателей.

— Не глупите. В Создателя верят даже свиньи на скотобойне.

— Я не верю, что кто-то за чем-то присматривает.

Леопард фыркает, облизывает лапу.

— С чего бы Создателю за вами присматривать? Разве мало того, что он вас создал?

Нечасто представителю семейства кошачьих удается поставить тебя в тупик. У этой кошки из джунглей душа явно шире, чем у большинства бывших Homo sapiens, пятнавших собой твою стойку.

— По-моему, каждая тварь считает себя центром вселенной.

— Я вот не считаю. Потому что мы не центр вселенной. Мы микрокосмы, — говорит леопард. — Колония муравьев — целая вселенная. Но никак не ее центр.

— Большое слово для описания маленькой вещи, — отвечаешь ты, и животное смущается, как котенок.

— Я провел много времени в наблюдениях за насекомыми.

— Говорят, насекомые владеют этой планетой в большей степени, чем люди.

Ты переворачиваешь страницу журнала и таращишься на слова:

Не давайте втянуть себя в разговоры, которые хотите закончить.

— Насекомые — гении. Это бесспорно. На земле и в воде обитают тысячи видов куда умнее людей.

— Послушайте, я сейчас очень занят.

— Но лампочку насекомые так и не изобрели.

От леопарда не так-то просто отделаться. Ты листаешь журнал, но не находишь подсказок.

— Вы хотите изобретать лампочки?

— Я побродил по вашим городам, понаблюдал за тем, как вы живете. Это и омерзительно, и замечательно.

— Чем вам не нравится быть леопардом? Вы король джунглей.

— Но джунгли исчезают.

— Вы говорите как один мой знакомый.

— Я пытался выжить, не убивая. Продержался месяц. Что делать? Я дикий зверь. Только люди способны на истинное сострадание. Только люди способны жить без жестокостей.

— Как и большинство травоядных, не так ли?

— У кроликов нет выбора. У людей есть. Я хочу попробовать, как это.

— Там и пробовать особо нечего.

— Все только и делают, что пытаются не дать себя сожрать. Я хочу отдохнуть от пищевой цепочки.

— Вы уже ходили… на осмотр ушей?

— Конечно.

— Нет зверя более жестокого, чем человек.

— Я в этом не сомневаюсь. Но чаще всего от зла можно очиститься изнутри.

— Когда вы станете человеком, уже не вспомните, что были леопардом.

— Как вас только взяли сюда, если вы понятия не имеете, как что устроено? Ничего не забывается. Мы просто не помним, куда это положили.

— Может, нам с вами поменяться местами? — предлагаешь ты.

— Я это и предлагаю.

— Большинство sapiens недовольно собой. Будьте внимательны к тому, что вы…

— Да-да. Я уже это слышал. Но вы можете создавать свет с помощью выключателя и проводов. Так что я рискну.

— Кажется, выбирать нельзя.

— А я уверен, что можно. Нам всем дают выбирать. Но если вы не можете сделать так, чтобы я родился человеком, сделайте меня леопардом с умом пчеломатки, душой синего кита и отстоящими большими пальцами дикой обезьяны, потому что такими пальцами удобно вкручивать лампочки.

Ты озадаченно открываешь журнал и читаешь, как тебе советуют поступить.

* * *

Ты долгие луны не думаешь ни о ДД, ни о парнях, что тебя ласкали. Ты сбился со счета войн, они перерастают в конфликты, неотличимые от их причин. Ты слышал, что Водила присоединился к Сене, тот увел свое войско на север; когда его видели в последний раз, он пытался убить индийского премьер-министра. И вот как-то раз, сидя на своем любимом дереве мара на своем любимом кладбище, ты вдруг слышишь, что по ветру, точно пожухлый лист, плывет твое имя.

— Малинда Алмейда. Он был моим лучшим другом.

Ты ловишь ветер, он бросает тебя в воздух. Ты не удивляешься, очутившись в Голл-Фейс-Корте на известной террасе.

Джаки в шортах, с короткой стрижкой, разговаривает по телефону, у которого нет провода.

— Вы были с ним знакомы?

Голос в трубке отвечает смущенно с американским акцентом:

— Прошу прощения. В чем дело?

— Вы Трейси Кабалана?

— Откуда у вас мой номер?

— Вам в прошлом году пришла со Шри-Ланки посылка с фотографиями?

— Мой отец был родом со Шри-Ланки. Но он давно умер. Со сводным братом я не знакома. Мама о нем никогда не упоминала. Посылку я не открыла.

— Я хочу выкупить у вас эти фотографии. Все.

— Я не знаю, где они. Наверное, я их выкинула.

— А он тепло отзывался о вас, Трейси.

Джаки врет, как игрок в покер, хотя это не значит, что она говорит неправду.

— Прошу прощения. Мне сейчас некогда. Мне надо идти.

Щелчок.

Джаки, выругавшись, ложится в кресло-мешок. Радика Фернандо запускает пальцы в ее короткие волосы, качает головой.

— Так она получила их?

— Девочке лет пятнадцать. О чем Маали только думал?

— Он как-то сказал мне, что ты была влюблена в него как дурочка, — говорит Радика обычным, не дикторским, голосом.

— Когда?

— В ту ночь в вашей квартире. Когда мы с тобой впервые поцеловались. Он попросил меня свести тебя с каким-нибудь симпатичным парнем-тамилом.

— И ты сделала ровно наоборот. — Джаки гладит ее пальцы в своих волосах.

Радика берет две фотографии в рамках, кладет к ней на колени.

— Мы все-таки уберем их?

— Зачем?

— Сколько раз повторять, Джаки? Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе, или нет?

— Можно я оставлю хотя бы одну?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы ты видела меня, а не его.

Обе фотографии — с выставки в галерее имени Лайонела Вендта. На одной вы с Джаки в домике на дереве близ высокой скалы неподалеку от Курунегалы, той самой скалы, с которой сбросилась царица Кувени; единственное, что от нее осталось, — это проклятие. На второй четыре трупа, снимок сделан с верхнего этажа разрушенного здания. Женщина с ребенком, старик в очках, собака-пария. Вокруг осколки снарядов, хотя погибли они не от этого.

Джаки кивает, Радика прячет оба снимка в коробку и уносит ее. Джаки со вздохом закрывает глаза и не слышит, как ты говоришь ей: «Прощай».

* * *

Ты привел леопарда на Реку рождений, но доктора Рани там нет. Ты поймал самый слабый ветер, но не сумел отыскать три дерева кукубха. Река пуста и бездвижна, в ней нет никого.

Леопард рычит, точит когти о дерево у воды.

— Я знавал медведей-губачей умнее вас.

— Я помогаю вам. Так что полегче с оскорблениями.

— А по-моему, это я помогаю вам.

— Как скажете.

— В Удавалаве я встретил слона, который предсказал пришествие следующего Будды.

— И когда это будет?

— Через двести тысяч лун, не раньше.

— Отличное предсказание.

— Я был знаком с существами, сотканными из теней, они живут в зеркалах и смотрят на вас, когда вы смотрите на себя.

— Забавно.

— Я был знаком с орлицей-пацифисткой, она отказывалась мышковать, и орлята ее голодали.

— Большинство известных мне хладнокровных убийц уверяли, что ненавидят убивать. Как правило, это враки.

— Я наблюдал за вашим биологическим видом. И при жизни, и после смерти. И не могу понять, почему люди уничтожают, когда могут создавать. Ведь это пустая трата сил.

— Вот они. Один, два… три дерева кукубха. Если нырнуть у третьего, река унесет вас.

— Куда?

— Туда, куда вам надо.

— Мне надо быть человеком.

— Выпьете из нужного сосуда — может, и будете.

Леопард подходит к воде, пробует ее лапой.

— Холодная, черт возьми. Может, нырнете со мной?

— Но я не хочу рождаться заново.

— Почему?

— Вдруг превращусь в леопарда?

— Я не обиделся. Вы действительно хотите целую вечность стоять за стойкой?

— Не так уж это и плохо. Встречаешь старых знакомых.

— Ныряйте со мной.

— Вы доктор Рани в облике леопарда?

— Кто?

И ты рассказываешь ему о Рани, Сене, Стэнли, ДД, о коробке под кроватью. Леопард сидит на ветке и слушает, пока высоко в небе не всходит луна.

Леопард выгибает лапы; вот как ты сфотографировал бы его, если бы на твоей сломанной шее по-прежнему висел твой сломанный Nikon. Но камеры нет, и ты моргаешь, представляя, что фотографируешь.

Леопард кивает, встряхивает хвостом и прыгает в воду. И в эту минуту — в небе светит луна — ты осознаешь, что рассказывать тебе больше нечего, да и некому. Ты принимаешь это просто как факт, без радости или смятения.

И ныряешь в воду.

А нырнув, понимаешь три вещи.

Что яркий свет вынудит тебя открыть глаза шире. Что ты выберешь тот же напиток и он перенесет тебя в какое-то новое место. И что когда ты туда попадешь, ты забудешь все, о чем сказал выше.