Когда из тени той крыши появилась фигура, ты осознал, до чего Стэнли Дхармендран все же похож на сына. Плавные движения, симметричная голова, темная кожа, белые зубы, ступает пружинисто, покачивает бедрами. Он сказал что-то резко и коротко бармену, быкообразному парню, которого ты только что лапал. И повернулся к тебе.

Двое мужчин перетащили из тени пластмассовый стол и два пластмассовых стула. Ты узнал этих мужчин. Не официанты, не бармены: казино нанимают таких срывать злость на тех, кто сорвал куш, и обирать тех, кого обобрало казино.

Стэнли жестом приказывает тебе сесть, выбор невелик — сидеть лицом к Коломбо, к лестнице или к головорезам в тени. Ты решил сесть лицом к угрозе, спиной к живописному виду. Стэнли откидывается на стуле, ты замечаешь в его руке розовую записку с твоим почерком.

Приходи в бар «Лео» сегодня к 11 вечера.

У меня будут новости.

Люблю тебя. Маал.

Ты оставил ее на бадминтонной ракетке ДД, и, хотя нельзя исключить, что ДД прочитал записку и отдал аппе, шансы шесть из семи, что аппа обнаружил ее первым.

— Выпьешь чего-нибудь, Малинда?

— Вообще-то у меня в одиннадцать встреча с ДД.

— Когда я уходил, он уже лег спать. Вряд ли он приедет.

— Он не получил мою записку?

— Ты перепутал ракетки.

— Но я же с ним говорил.

— Правда? «Маали, Господи Иисусе. Мы с тобой не разговариваем неделями. А теперь ты зовешь меня тусоваться». — Стэнли растягивал гласные, подражая аристократическому выговору воспитанника британской частной школы, на людях ДД старательно его скрывал. У отца и сына была одинаковая походка, одинаковая кожа и одинаковый голос, тягучий, словно ириска.

— Так что ты хотел сказать моему сыну?

— Не ваше дело, дядя Стэнли.

— Согласен. Я не отниму у тебя много времени, — ответил Стэнли. — Я пришел попросить об одном.

Ты заметил, что в баре внизу стало тихо, вряд ли кто-то поднимется на террасу — разве что тайком пообжиматься.

— Я жду объяснений, дядя.

— Ты написал, что у тебя есть новости. Твои новости меня не интересуют. Я хочу знать одно. Твою цену.

— Цену?

— Сколько ты хочешь за то, чтобы исчезнуть из жизни Дилана?

— Может, миллион долларов. — Ты ухмыляешься. — Или столько же, сколько заплатили вы, чтобы стать членом кабинета. Зависит от того, что больше.

Стэнли словно и не обиделся.

— Сумма должна быть реалистичной.

— Если ДД хочет выкинуть меня из своей жизни, он может сказать мне об этом сам. Все равно меня и так вечно нет рядом.

— Где ты был?

— На севере, делал репортаж об индийских миротворцах.

— Для кого?

— Не ваше дело, дядя Стэнли.

— Дилан считает, что для военных, но ты, видимо, давно на них не работаешь.

— Меня послали снять репортаж о похищении Виджевиры.

— Говорят, тебя уволили, потому что ты ВИЧ-положительный.

— Это неправда.

— Ты проверялся?

— У меня положительно. Нет ВИЧ.

Старая шутка, произнесенная с интонацией Стэнли.

— Дилан — хороший мальчик. Замечательный мальчик. Но сбился с пути. Я считаю, ему нужно взяться за ум. А ты?

— То есть вы считаете, ему нужно вернуться в вашу фирму и прятать деньги богатых воров?

Дядя Стэнли закуривает сигарету, протягивает тебе пачку. Разумеется, он курил «Бенсон & Хеджес», марку со вкусом империализма, хотя эти сигареты выпускают на той же фабрике, что и «Голд Лиф», и «Бристоль». Ты берешь сигарету, закуриваешь, кончик вспыхивает ярко, как нить накаливания, и тускнеет до сажи. Он видел, как ты чиркаешь спичками, но зажигалку не предложил. ДД хвастался, что после смерти матери аппа уже не курит по две пачки в день, и ты тоже мог бы бросить, если бы прислушался к нему.

— Я думал, вы бросили.

— Дилан не курил, пока не познакомился с тобой. Он винил меня в том, что его мать заболела раком. Между нами бывали разногласия, но сейчас мы ладим. Он все, что у меня есть. Ты должен это понять.

Ты выдохнул дым и задумался, как бы отделаться от этого разговора. Может, уйти в туалет?

— Ты с этим официантом занимался противоестественным делом, так? А с моим сыном ты тоже это делал?

Стэнли подался вперед, спрятав сигарету в ладони.

— Почему — противоестественным?

— Это мой сын, свинья. Я посылал его в Кембридж не для того, чтобы дома какой-то педик заразил его СПИДом.

Телохранители в углу тоже курят. Когда Стэнли повышает голос, они направились было к вам, но он поднимает руку, и они отступают.

— Вы воспитали избалованного идиота, который ни черта не знает ни о своей стране, ни о ее народе. Я открыл ему глаза.

— Малинде Кабалане легко говорить. Ты впутал молодого тамильского паренька в свою политику и знаешь, чем это кончится.

— Я никогда не стал бы рисковать жизнью ДД.

— Поэтому ты позвал его в Джафну?

— Я позаботился бы о нем, — говоришь ты.

— Ты написал в этой записке слово «люблю». Это противоестественно.

— Противоестественно жениться. Есть ножом и вилкой. Исповедовать религию. Все это выдумано человеком.

— Да что ты знаешь о любви?

— Мне он дороже, чем вам.

— Тогда. Ты возьмешь эти деньги. И уйдешь.

Ты взглянул на пачку сигарет на столе и на бумажные рупии.

— Вы застали меня в удачный вечер. Сегодня я свободен от долгов. Я ушел от всех своих клиентов. И готов уехать, куда захочет ДД. В Сан-Франциско, Токио, Тимбукту. Надоела мне эта пердь. Да и ему за границей будет безопаснее.

Стэнли молча курил, смотрел тебе в лицо. Ты представил, что между вами шахматная доска, его слон против твоего коня, вы оба раздумываете, как провести свою пешку в королевы. Но на столе только полупустая пачка сигарет да пачка банкнот, которая слишком дорого стоит.

— И ты дашь ему отучиться в аспирантуре?

— Все, что он пожелает.

— А сам что будешь делать?

— Фотографировать свадьбы и бар-мицвы. Может, вернусь в страхование. Что угодно.

— А с азартными играми как?

— Я завязал.

Ты сказал это без тени лукавства.

— Ты продолжишь заниматься противоестественными делами с барменами?

Ты примолк, задумался, вздохнул.

— Нет, сэр. Я буду верен ДД. И никому больше.

Стэнли затушил последнюю сигарету и улыбнулся.

— Это все, что мне нужно было услышать, путха.

Он снова поднял руку, из мрака явились две тени.

Ты не раз видел их в казино, еще не зная, кто они такие. За то время, что прошло с 1983 года, Балал Аджит сбрил бороду, а Котту Нихал обзавелся брюшком, потому ты и не узнал их на фотографиях, которые увеличил по приказу Черной Дамы и Красавца-Валета. Зверь с топором и тот, кто зажег огонь.

Все-таки странно, что единственный тамил в кабинете министров сотрудничает с участниками погромов 1983 года, подумал ты, когда тебя схватили и повалили на пол. Из твоих джинсов выпала пачка купюр, Котту ее прикарманил, Балал сорвал с тебя подвески. Цепочки врезались в шею, ты почувствовал каждую из них. Черная, с панчаюдхой, была шершавая, серебряная, с анкхом — холодная, а шнурок с капсулами ободрал тебя до крови. Ты подумал, что, раз уж эти бандиты решили тебя задушить, им следовало бы сдавить тебе горло с другой стороны.

— На все твои цепи наложил проклятие святой человек. Тогда я и увидел эти капсулы. Почему у тебя на шее капсула, если ты не террорист? К чему вешать на шею яд, если ты не готов умереть?

Ты мог бы объяснить Стэнли, что ты сделал это на случай, если тебя возьмут в плен, на случай, если яд понадобится кому-то другому — и чтобы напомнить себе, что от мрака нас отделяет один телефонный звонок. Но Стэнли закатил тебе оплеуху, ткнул кулаком в нос и влил тебе в рот какую-то жидкость. Ты попытался сплюнуть, но он зажал тебе рот своей лапищей. Ты укусил его за палец, он вскрикнул, схватил Nikon 3 ST, висевший у тебя на шее, и ударил тебя по лицу. Твой глаз взорвался, голова отдернулась назад, ты мельком заметил Балала и Котту. Вид у них был не менее изумленный, чем у тебя.

Тебе еще два раза врезали камерой по лицу. Потом ударили ногой в живот, ты раскрыл рот, закряхтел, тебя затошнило.

— Дилан — все, что у меня есть. И к черту все остальное. Ты понял меня, нет?

Ты не мог дышать, а вздохнуть тебе было надо, чтобы сблевать, в голове твоей долото, в груди молот, в кишках иголки. Ты уже не гадал, кто ты и кто этот человек, который сказал «ты». Вы оба были тобою, и ты не был ни одним из вас.

— Приберете здесь? — Стэнли взял со стола салфетки, вытер руки.

— Конечно, сэр, — ответил Балал.

— И майору не говорите, пожалуйста.

— Сэр, мы этого не ожидали, — сказал Котту. — Мы приехали, чтобы его увезти. Как нам тащить его вниз в таком состоянии?

— Я тоже этого не ожидал, — признался Стэнли. — Но он не оставил мне выбора.

Балал кивает, Котту качает головой.

— Сэр, мы увезем этот мусор, но это будет дороже.

— Деньги на столе.

— Зря вы так, сэр. Если б вы мне сказали, мы отвезли бы его в местечко получше.

— Доброй ночи.

Ты слышал звук шагов по пыльной террасе — Стэнли в начищенных ботинках, он шаркает, как его красавец-сын. Ты ослеп и дрожал. Думал, что вся жизнь промчится перед глазами, но видел лишь тень и облако. И слышал только голос отца, он уговаривал тебя постараться как следует, голос матери — «хватит дуться», — глупый парень просил тебя поговорить с его отцом, печальная девушка сказала «О'кей». Когда ты открыл глаза, ты парил над террасой и видел здание насквозь до первого этажа.

Твой взгляд, словно рентгеновские лучи, проникал сквозь стены, точно смерть превратила тебя в супермена. Ты видел игроков на пятом, сутенеров на четвертом, шлюх, которые пьют чай внизу, в торговом центре, Эльзу и Кугу в номере люкс на восьмом, они ругались, как двоюродные брат и сестра. А потом на шестом ты увидел двух головорезов, они подняли свернутую покрышку и сбросили вниз. Как те покрышки, на которых они жгли людей, только эта покрышка развернулась и оказалась трупом. Ты летел вниз, думая о причинах и отговорках — и тех, кто уже никогда их не услышит.

Тело твое ударилось о стену здания, оставив пятна цвета багреца и обсидиана, пурпура и эбенового дерева, и ты почувствовал, как мимо тебя хлынули тысячи воплей. Это чувство сменилось ощущением не то чтобы утешительным, но и нельзя сказать, чтобы неприятным. Нечто истинное и невидимое, вроде микроскопической точки в этом колоссальном пустом месте.

Ты увидел лицо ДД и насколько оно не похоже на лицо его отца, увидел его в самолете, который садится где-нибудь в солнечных краях, ты представил, как он очищает отравленные колодцы, вообразил его улыбку. Ты представил, что он посвятил жизнь какому-нибудь бессмысленному делу, точь-в-точь как ты сам, и обрадовался. Каждый должен найти бессмысленное дело, ради которого стоит жить, иначе зачем дышать?

Потому что, если вдуматься, как только ты увидел свое лицо, узнал цвет своих глаз, попробовал воздух на вкус, почувствовал запах земли, испил из чистейших источников и грязнейших колодцев, это самое доброе, что можно сказать о жизни. А не ничего.

* * *

Когда твое тело ударилось об асфальт, тот не издал ни звука — по крайней мере, такого, который можно было бы различить за шумом города и гулом на краю света. Ты почувствовал, как твоя личность раскололась на «ты» и «я», потом на множество «ты», на бесконечность «я», которыми ты был когда-то и будешь снова. Ты очнулся в бескрайнем зале ожидания. Ты огляделся, это был сон, ты в кои-то веки понял, что это сон, и беспечно решил его переждать. Все проходит, особенно сны.

Ты проснулся с ответом на вопрос, который задают все. Первый ответ — да, второй — как здесь, только хуже. Иных прозрений у тебя не случилось, и ты решил снова уснуть.