В тот день на кладбище непривычная тишина: ни похоронных процессий, ни змей, ни потока неупокоенных. У демонов явно сиеста, даже ветры утихли.

— Черт возьми. Где ты был? Сколько раз я должен повторять твое имя? — Сена сидит на корточках у подножия дерева мара, затачивает ветки когтями.

— Это стрелы?

— Нет. Но при случае этим можно кого-то пырнуть.

— Ты так делаешь?

— Ты мертв уже шесть лун, да? — уточняет он.

— Не считал.

— Ты вспомнил, что тебе было нужно?

— Мои фотографии на выставке. Вот и всё.

— Ты готов послужить?

— Кому?

— Готов сделать что-то полезное?

— Какая от этого польза?

Сена смеется, запрокинув голову, ты замечаешь, как под его потемневшей кожей перекатываются мускулы. Как шрамы его обратились в чернила, как приятно стало смотреть на узоры его плоти. Зубы его блестят, глаза сияют смесью багрянца и черного дерева. Смех эхом звенит в листве, отражается от безмолвных могил, и в это мгновение они уже не безмолвные.

— Можешь торчать вместе с самоубийцами в отеле «Лео». Или принести пользу.

Земля ропщет, точно забыла слова, глухой гул между си-бемолем и си, на такой частоте ты попытался бы посвистеть. Ропот перерастает в рокот, дым вьется над полем могил, ты видишь лица, ты видишь глаза. Трудно сказать, сколько здесь пар глаз. Может, двадцать, может, в двадцать раз больше. Те, что ты видишь, красные, черные, желтые и зеленые. Одни — в сверкающих шрамах, как Сена, у всех в руках копья разной длины. Похоже, твой любимый мертвый анархист все же собрал бойцов.

Пока ты болтался по Междумирью, Сена Патхирана набирал войско. В нем в основном мертвые дэвэпэшники, мертвые «Тигры» и мертвые невиновные, которых подозревали в том, что они относились к первым или же ко вторым. Ты узнаешь студентов из Моратувы и Джафны, чьи останки сперва сбросили в воду, а потом сожгли вместе с твоими. Они тебя, кажется, не узнают.

Здесь убитые журналисты, обесчещенные королевы красоты, революционеры, которых пытали, и умерщвленные домохозяйки. Здесь колониальные рабы, жертвы взрывов, нищие, которых прикончили пьяницы, и дети-солдаты, ты с ними встречался на крыше.

Как и следовало ожидать, они ссорятся, жалуются и ругаются, но стоит Сене отдать приказ, все послушно умолкают. Они летят на ветрах с точностью и быстротой, приличествующими солдатам. В Нугегоде отряд рассеивается по назначенным позициям. Ты тенью следуешь за Сеной, он плывет к пансиону в Котахене.

— Куда мы идем?

Пансион располагается в ветхом четырехэтажном здании. Вы поднимаетесь по лестнице, провонявшей мочой, юркаете в дверь из отсыревшей фанеры. К стене прислонен ножной протез, рядом на полу — железная тарелка с рисом и далом, воняющим скисшим луком. Белки едят рис, раскидывают по полу. Комната меньше, чем камеры пыток во дворце. В ней есть матрас, крохотный телевизор, повсюду разбросаны газеты, пахнет слезами и потом.

На матрасе сидит Водила в саронге, поджав под себя здоровую ногу, а культю положив на подушку. На руке у него повязка, на бритой башке ожоги. Он пьет газировку из пластиковой бутылки. Сиропообразная жидкость выдохлась, окрасила пластик кроваво-лиловым. По телевизору болливудский танец с актрисой в наряде индуистской богини, на шее ее черепа. Единственная аккуратная вещь в этой комнате — военная униформа, что лежит на гладильной доске. Под нею куртка цвета хаки с зашитым в подкладку тротилом.

— Эй, мои беличьи принцы! — кричит Водила. — Похоже, демоны вернулись.

Одна белка поднимает голову, прочие продолжают есть рис. Очевидно, они привыкли к выкрикам Водилы, как и к его несвежему угощению.

— Сколько вас в этот раз? В прошлый я насчитал троих.

Водила смотрит прямо туда, где парите вы с Сеной. Тот вползает на матрас, шипит Водиле в ухо:

— Мы здесь ради тебя. Мы даруем тебе покой.

Водила морщится, его сотрясает дрожь.

— Пожалуйста, уходите.

Сена возвращается к подоконнику и шепчет тебе:

— Лучше не говорить слишком много. А то напугаешь его. Тем более что я могу шептать только четыре раза в день и лишнего лучше не тратить.

В дверь стучат, тихий голос произносит:

— Тамби[92].

— Открыто, — кричит Водила, переводит взгляд с подоконника на белок, с них — на гладильную доску и на куртку с проводами.

— Я знаю, что вы здесь, — шепчет Водила и обводит глазами комнату. — И я хочу, чтобы вы ушли.

Входит темнокожий мужчина с волосатыми мускулистыми руками и густыми усами. Вспугивает белок, те убегают сквозь зарешеченное окно. Выдвигает стул, стоявший возле гладильной доски.

— Опять говоришь сам с собою, Тамби? — спрашивает Кугараджа.

* * *

У Кугараджи три фотографии. На одной — резня в деревне, на другой — тела на обочине дороги в Малабе, на третьей — член совета провинции, тоже убитый. Все снимки сделал ты.

— Ты делаешь великое дело, Тамби. Головорезы Сайрила Виджератне убивают тысячами. Ты настоящий герой.

— Они говорят так же.

— Ты опять слышишь голоса? Ты принимал таблетки, которые я дал?

— Я не вижу их, — говорит Водила, хватает костыль и встает с матраса. — Но я слышу их. Они сейчас здесь. Их минимум двое.

Ты вспархиваешь к потолку, Водила поднимает голову и вздрагивает от поднятого тобой ветерка.

— Как твоя рука?

— Иногда я забываю, что она болит. Газировка помогает. А таблетки нет.

— Быть может, Тамби, ты хочешь, чтобы я кому-то что-то передал? Твоим родным?

— Мои родные пепел.

— Ты чего-нибудь хочешь? Китайскую еду? Русскую женщину?

— Вы привели бы мне женщину?

— Это запрещено. Но ради тебя я готов. Что еще тебе нужно?

Водила пристегивает протез, смотрит на куртку.

— Я хочу, чтобы это прекратилось, — говорит он.

— Во сколько встреча? — спрашивает Кугараджа.

— Сегодня вечером.

— Пробежимся по пунктам плана?

* * *

Сена не отвечает на твои вопросы, но настаивает, чтобы ты следовал за ним по самым темным уголкам Дехивелы, мимо больницы и зоопарка на тенистую глухую улочку, где перед домами цветут сады и на дороге дети играют в крикет. Сена следует по пятам за лысеющим человеком, который одновременно и за судью, и за вратаря.

— Я долго искал этого говнюка и с трудом нашел. Теперь мы сделаем ему больно, вот увидишь.

— Этому дядечке, который играет в крикет?

— Он чудовище, мы убьем его следующим.

Ты смотришь на мужика, который подбрасывает теннисный мячик над головой, видишь, как какой-то мальчишка с силой бьет по мячу и впечатывает его в кокосовую пальму. Из чудовищного у мужика только зачес на плеши да толстое пузо. Семья обедает не спеша, на столе рис с карри, его подает улыбающаяся жена с волосами до пояса. Пять призраков входят в дом, рассредоточиваются по комнатам. Проверяют осветительные приборы, кровлю, карри на столе, подслушивают, о чем говорят за обедом.

Мужчина переменил рубашку, идет к автобусной остановке. Шутит с парнем в табачном кадее[93], садится в автобус 134 до Коломбо. Уступает место старушке и не трется о школьниц, которые зашли в автобус в Кирулапоне. Сена и его команда едут на крыше автобуса, и тебя вдруг охватывает тревога.

— В автобусе полно народу. Если вы устроите аварию, все погибнут.

Армия Сены смеется.

— Успокойся, хаму. Мы больше не устраиваем аварий. Слишком хлопотно. Мы теперь опытные.

— Где Балал и Котту?

— С Махакали.

— Им разве не дали семь лун?

— Ради таких мерзавцев Помощники пальцем не шевельнут.

— Сколько еще человек погибли, когда вы разбили их машину?

— Не так чтобы много. Мы убиваем чудовищ. Никто не хочет гибели невиновных. Но мы жертвуем немногими, чтобы спасти многих. Как водится на войне.

— Вот теперь ты говоришь как военный.

— А ты как ребенок.

Мужчина выходит в Хавлок-таун и на ходу закуривает сигарету. Когда он сворачивает в длинный переулок высоких домов, ты догадываешься, куда он направляется. Он передает горящую сигарету охраннику и сквозь заднюю дверь входит во дворец. Последний раз ты был здесь две луны назад. В комнатах тише, чем в могиле. Ни криков, ни шума инструментов. На крыше ты видишь тень и гадаешь, Махакали это или нет, ведь уходить ей, в общем-то, незачем.

Армия Сены перелетает через ограду и заглядывает в окна. Большие окна открыты — нетипично для тюремных камер. Сквозь окна ты видишь распростертые на полу тела, одни истощены, другие не двигаются, третьи дрожат. Трудно определить их возраст, а уж национальность и вовсе невозможно. Сколько бы ни твердили обратное, голого сингальца не отличить от голого тамила, мусульманина или бюргера. Когда нас несут в огонь, мы все выглядим одинаково.

Кроткий отец троих детей из Дехивелы переоделся в замызганную рубашку. Он надевает медицинскую маску, берет кусок трубы и входит в камеру, где висит на веревках какой-то парень. Маска поправляет на переносице дымчатые очки, размахивается и с силой бьет трубой по ногам висящего парня. Тот не кричит, голос у него давно пропал. Он раскрывает рот и обмякает.

— Это гаатакайя[94]. Маска. Самый прилежный палач режима. Сотни умерли от его рук. А вскоре он умрет от наших.

Ты смотришь, как Маска поднимается по лестнице в комнату, дрожащий парень очнулся. Ты не хочешь видеть, что будет дальше. Многие из отряда разделяют твое отвращение и улетают прочь от стены. Сена ведет всех на манговое дерево и шипит:

— Товарищи. Вам больно здесь находиться. Некоторые из вас здесь погибли. Чьи-то друзья сейчас в этих застенках. Махакали сидит на крыше, питается этой гнилью.

— Товарищ Сена. У меня только вторая луна. Мне об этом не говорили. Кто такая эта Махакали? — выкрикивает студент в лохмотьях. — Кто она?

— Зверь на двух ногах, — отвечает колониальный раб, чья спина в рубцах от плетей. — Демон с тысячей лиц.

— Хранительница черепов, — добавляет замученный революционер со сломанной шеей.

— Темное сердце Ланки, — говорит убитый охранник с блокпоста, в голове у него дыра.

— Не надо мне сказки рассказывать. — Зубы Сены блестят в лунном свете. — Махакали — самая могущественная обитательница Междумирья. Она утешает страдающих, поглощает их боль. Махакали согласилась помочь нам с миссией. Мы называем это «миссия Кувени», в честь отвергнутой матери Ланки.

Бойцы стучат копьями по ограде, одобрительно бормочут. В тени возле бака с водой наверху слышится рокот, и все умолкают.

— Не бойтесь, товарищи. Я изложу наши условия. Кто хочет, может присоединиться.

Весь отряд пользуется правом не присоединяться, Сена улетает на верхний этаж, подплывает к тени, откуда доносится рокот. Ты оборачиваешься к мертвому ребенку-солдату, не заботясь о том, что вопрос твой встретят издевкой.

— Тамби, у меня только шестая луна. Что это за «миссия Кувени»?

* * *

— Это пакка[95] план, босс. План товарища Сены.

— Чушь, — говорит убитый журналист. — Это придумал один из мертвых «Тигров».

— Этому плану уже семьдесят лун, дядя, — говорит ребенок-солдат. — Все началось, когда…

И мальчик рассказывает о молодом «Тигре» из ВВТ, он приехал в Коломбо в кузове грузовика, переодетый в военную униформу. Мальчик недавно лишился родителей и двух братьев — после того, как военные атаковали Вавунию. Устроился водителем к Рохану Чангу, управляющему казино «Пегас» в отеле «Лео», тот поставлял людей майору Радже Удугамполе для неофициальных поручений.

Мальчика звали Кулавирасингхам Виракумаран, но в фальшивом удостоверении личности стояло имя Куларатне Виракумара. Тамильское имя нетрудно сингализировать: достаточно отрезать согласный в конце. Но до его имени никому не было дела: коллеги и босс называли его Водилой. По-сингальски мальчик говорил без акцента и работал дни напролет. Время от времени разражался пацифистскими речами, и все, кто видели его протез, проникались к нему симпатией. Так законспирированный «Тигр» попал в гараж, полный правительственных автомобилей.

— Даже если страна в долгах, даже если войны полыхают сильнее, даже если наводнения затапливают урожай и засуха уничтожает посевы, даже если ВВП падает, а инфляция быстро растет, все равно в бюджете найдутся средства обеспечить каждому министру три шикарных автомобиля, — говорит убитый журналист.

Виракумара водил фургоны отеля «Лео», грузовики майора Раджи Удугамполы и флотилию «мерседесов-бенц» министра Сайрила Виджератне и его приближенных.

После той смертельной аварии на автобусной остановке Водила получил ожоги второй степени, ему дали больничный, но со следующей недели он должен вернуться к работе. От обязанностей водителя его освободят, переведут в механики.

Из тени Махакали возвращается Сена, кланяется своим бойцам и бормочет:

— Все готово.

Бойцы ликуют.

* * *

Даже в слепящем полуденном солнце вид у дворца зловещий. Черные шторы скрывают звуконепроницаемые стекла и коридоры, полные тишины и теней. Пахнет здесь как в общественном туалете, человеческими испражнениями, промышленными химикатами и слизью. Но дрожь пробирает именно от тишины — даже в знойный благоуханный день.

Сена отбирает бойцов для сегодняшнего задания и уводит их к дереву мара на заключительный инструктаж.

— Здесь я умер. И когда меня убивали, я помнил только о боли. А потом очутился на этом самом дереве. Сколько лун я здесь просидел, не знаю. Надо мной измывались школа, общество, закон, моя страна, и мне было больно от этого. Больно знать, что всегда найдется что-то сильнее тебя. И это всегда против тебя.

Призраки что-то бормочут, ветер качает ветки.

— На войне пешек посылают убивать пешек. На этой войне пешка может победить слона, ладью и короля. Сегодня майор Раджа встречается с министром Сайрилом. Через несколько часов. Маска будет присутствовать на этой встрече. Идеально. Никаких посторонних жертв. Только копы.

— В кои-то веки! — восклицаешь ты, и вампиры оборачиваются к тебе.

— Тот, кому наш план не по нраву, может идти к черту. Из-за таких прекраснодушных людей, как Маали Алмейда, эта война будет длиться вечно.

— Ничто не длится вечно. Будда был прав в этом одном, — говоришь ты мертвому ребенку-солдату, но он не слушает.

— Нам не нужны трусы и буржуазные социалисты. У нас есть мертвые «Тигры», они умеют шептать. У нас есть мученики из ДВП, они умеют говорить во сне. У нас есть мертвые инженеры, они умеют проводить электричество. Водила получил куртку. Завтра он пустит ее в дело.

Ты думаешь о мертвых озерах, переполненных трупами, о полицейских участках, куда богатые сажают бедных, о дворцах, где те, кто выполняет приказы, пытают тех, кто отказывается это делать. Ты думаешь об убитых горем любовниках, брошенных друзьях, отсутствующих родителях. О договорах, утративших силу, о фотографиях, которые увидели и забыли, независимо от того, на каких стенах они висят. О том, что жизнь продолжится без тебя, и все позабудут, что ты вообще был. Ты думаешь о той матери, старике и собаке, обо всем, что ты сделал и чего не сумел, для тех, кого любил. Ты думаешь о злых и добрых делах. О том, что вероятность прекратить насилие с помощью насилия — один к ничему, один к нулю, один к пустоте.

Ты перелетаешь на крышу дворца, стараясь держаться подальше от логова Махакали. Сена провожает тебя взглядом, не прерывая разглагольствований. Снизу доносятся голоса. Ты еще не бывал на этом этаже. Ни когда приезжал к майору Радже, ни после смерти. Стены здесь чище, пол не воняет сыростью. В коридоре детектив Кассим, заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода и Маска, стекла очков у него коричневые, маска голубая. Детектив Кассим, схватившись за голову, раскачивается, как на молитве. Но он вовсе не молится — напротив, он ругается.

— Говорю вам, это незаконно! — рявкает Кассим. — Я не могу это видеть. Моя религия запрещает причинять вред невиновным.

— Хотите молиться, ступайте в мечеть. Здесь для этого явно не место.

Маска таращится в открытое окно, снимает очки, чтобы протереть стекла. Глаза ясные, взгляд осмысленный, словно ночью он выспался — перед тем, как играть в крикет и обедать с семьей.

Кассим устремляется прочь по коридору, едва не пройдя сквозь тебя.

— Пусть идет, — говорит Ранчагода. — Пусть напишет рапорт, потом успокоится и порвет его. Он всегда так.

— Не будет он писать об этом, — отвечает Маска и надевает очки.

Ты заглядываешь в комнату. Кровать, одна-единственная лампочка, обрезки труб, с потолка свисают веревки. А на полу — калачиком, точно белка, из-под мешка на голове выбиваются кудри, — не солдат «Тигров», не марксист из ДВП, не умеренный тамил и не британский торговец оружием. А твоя лучшая подруга Джаки, вторая большая любовь всей твоей жизни.