4 декабря 1990 года, во вторник, в четыре с небольшим часа утра двое мужчин в саронгах сбрасывают в озеро Бейра четыре трупа. Мужчины делают это не впервые, и не первый раз пьяными, равно как и в эту пору.

В тот день озеро Бейра смердело так, словно всесильное божество присело над ним на корточки, опорожнило содержимое кишечника, а смыть за собой забыло. Мужчины накачались ворованным араком не только потому, что нервы стали ни к черту после того, как они годами сбрасывали трупы в озеро, и не потому, что их мучила совесть, а потому, что дышать этой вонью на трезвую голову — все равно что обнюхивать писсуар в общественном туалете.

Первое тело было завернуто в мусорные мешки. На трупе куртка-сафари, пять глубоких карманов набиты кирпичами. Выглядел труп стильно: одна сандалия, на шее фотокамера и три цепи. Веревкой из кокоса мужчины привязали кирпичи к торсу; он был весь в синяках. Мужчины считали, будто умеют вязать узлы, хотя не бывали ни в матросах, ни в скаутах.

Они зашвырнули труп в воду — так метают ядро, — и раздался негромкий плеск, неслышный уже за пару шагов. Первая бутылка арака избавила их от брезгливости, вторая лишила мелкой моторики. Едва тело попало в теплую воду, узлы тотчас же развязались, кирпичи канули в черную бездну.

С прочими трупами они проделывают тот же трюк. Один тонет, второй плывет. Ряды каменных будд из озерного храма взирают на плавучий труп без тревоги и любопытства. Мимо трупов снуют вараны, вышедшие искупаться поутру. Речные птицы сварятся из-за того, кто выклюет трупам глаза.

Прежде озеро Бейра было в три раза больше и скрывало любые грехи. На дне его упокоилось многое с тех пор, как португальский купец Лопу де Бриту повернул реку Келани, чтобы помешать королю Виджаябаху, промышлявшему грабежами. Прежде река протекала в Панадуре, к югу от Коломбо, и впадала в озеро Болгода. Но ее захватили голландцы и загнали в каналы. Англичане ее похитили и приспособили к делу. На дне ее гниют трупы торговцев, матросов, проституток, бандитов и мирных жителей. Раз в десятилетие зловонная отрыжка реки окутывает Остров рабов.

— Идиот, — рыгает Балал Аджит. — Почему не приклеил изолентой?

— Я привязал. Ты сам меня торопил. Я не успел приклеить, — отвечает Котту Нихал.

— Эти узлы держатся хуже, чем редда[12] твоей аммы.

— Что ты сказал?

— Что слышал. В том хозяйственном в Навам Мавата продается изолента. Купить ее — пять минут.

— Он был закрыт.

— Так иди и открой его.

— Айо, не могу. Уже просыпаются абхидхеи[13]. Нельзя же с утра пораньше бить священнослужителей.

Балал Аджит снимает футболку, подворачивает саронг. Снова рыгает. Коровий желудок в соусе карри исходит из брюха Балала Аджита, а потом и из горла. Во рту у него опять привкус требухи, маринованной в старом араке.

— Вот почему, Котту-айя, нам с тобой надо было надеть плавки.

Труп уже без рубашки, ребра запали, как разбитый кокос. Ты стараешься не смотреть на раздробленные кости, на куски мяса в бороде, на изуродованное лицо.

Но все равно смотришь. Эти звери тебе знакомы. Они работают в казино, им платят за то, чтобы они срывали злобу на тех, кто сорвал куш, и обирали тех, кого уже и без того обобрало их заведение. Ты не знал, что они еще и мусорщики. Эвфемизмом «куну каарая» обозначают тех, кто избавляется от трупов, на которые не получить свидетельства о смерти. Мусорщик стоит дешевле, чем продажный судья.

После того как Шри-Ланка в 1987 году заключила мирный договор с Индией[14], мусорщики нарасхват. Трупы им поставляли в избытке и правительственные войска, и восточные сепаратисты, и южные анархисты, и северные миротворцы.

Свои прозвища Котту Нихал и Балал Аджит получили в тюрьме Великада, и оба за поварское искусство. Котту Нихал работал на кухне, рубил роти на котту[15]. Он так ловко пронес в тюрьму кухонные приборы, что превратился в торговца оружием. Котту завоевал всеобщее признание тем, что приставлял остро заточенные края мисок с котту к горлу очередного тюремного громилы. Балал Аджит прославился тем, что варил кошек (балала) под соусом карри и обменивал на сигареты.

Ты стоишь на трупе, как серфер на доске. Доводилось ли тебе при жизни заниматься серфингом? Телосложение у тебя что надо. Какой же ты был красавчик. Какая глупая утрата. Ты рыдаешь, как не плакал, когда дада ушел от аммы, но потом затихаешь.

Ты не согласен с обезглавленным атеистом. Тридцать четыре года ты пылко верил в ничто. Не лучшее объяснение для этого бардака, но единственное, похожее на правду. Ты считал себя умнее тех баранов, что стекаются в церкви, мечети и пагоды, а получается, что бараны оказались умнее.

За свою короткую и бесполезную жизнь ты изучал доказательства и делал выводы. Мы только проблески света меж двумя долгими снами. Забудь сказки о богах, аде и прошлых жизнях. Верь в удачу, в справедливость, в то, что можно подтасовать уже подтасованную колоду, разыгрывать свои карты как можно дольше и как можно лучше. Ты пришел к мнению, что смерть — приятное забвение, и ошибся в том и в другом.

Единственное божество, в которое ты верил, — Нарада, яка[16] из низшей касты. Он занимался тем, что придумывал людям проблемы. И если у него это не получалось, у демона взрывалась голова. Он получил стандартный набор бессмертного и всеведение в придачу. Хоть ты и подозревал, что больше всего Нарада пекся о том, как бы у него не взорвалась голова.

Зла бояться не стоит. Могущественные создания действуют в собственных интересах: вот от чего впору содрогнуться.

Чем еще объяснить безумие нашего мира? Если и существует Небесный Отец, он, должно быть, совсем как твой: ленивый, рассеянный и, возможно, порочный. Для атеистов существует только нравственный выбор. Нужно принять, что мы одни во вселенной, и пытаться создать рай на земле. Или принять, что никому нет до нас дела, и вытворять что угодно. Второе намного проще.

И вот ты наблюдаешь за тем, как эта парочка, которая в 1983-м жгла дома тамилов, пытается утопить твой труп. Вот тебе и приятное забвение, вот тебе и сон без сновидений. Ты обречен бодрствовать. Обречен смотреть, но не прикасаться, видеть, но не фиксировать. Быть импотентом, понная, как обозвал тебя мертвый ребенок у стойки.

Из тени является фигура в плаще. Плывет по ветру и, скрестив ноги, замирает возле каменных будд. Фигура говорит — губы ее не шевелятся, — она восседает на облаке, и слова ее возникают в твоей голове, голос ее точно кашель змеи.

— Сочувствую вашей потере, сэр Маали. Вы, наверное, потрясены. Вам бы помедитировать возле своего тела.

— А это поможет?

— Вряд ли.

Кому из нас не случалось, взглянув на свою фотографию, осознать, что он толще и уродливее, чем думал? Зеркала нас обманывают, как и воспоминания. Они врут нам: ты был красавчиком. Стройный, подтянутый, с хорошими волосами и отличной кожей. А теперь ты труп на столе у прозектора, бледный и бездыханный. Над тобою заносит нож убийца кошек.

— Ты мой Помощник? — спрашиваешь ты, но ответа нет. Фигура исчезла, и ты ждешь, когда она подкрадется к тебе.

— Нет, сэр. Забудьте о Помощниках. Все это чушь. Эти болваны в белом сплошь бюрократы и вертухаи. Они превратили Междумирье в дурдом. Увы.

Некогда Всемирный банк и голландское правительство выделили средства на переустройство каналов. Большая часть этих денег осела в надежно пришитых карманах. Техническое предложение отклонили, убрали в папку к планам невыстроенных шоссе и небоскребов. На Шри-Ланке заказ достается тому, кто предложил минимальную цену, а еще выгоднее, если подрядчик готов работать бесплатно.

Котту удерживает твой труп под водой, надеясь, что жидкость проникнет внутрь сквозь дыры в черепе. Вода очищает мозг, но тело так и не тонет. Котту ругается, сплевывает. Балал гребет к трупу, держа нож над головой, точно лягушка, изображающая официанта. Нож большой, коричневый, потускневший, вне всякого сомнения, от крови тысячи кошек.

Ты изучил повадки этих людей, ты избегал их на улицах и в джунглях, ты знаешь, кто они и что таких, как они, не счесть. Они тоже уверены, что их никто не видит, им невдомек, что ты плюешь им на волосы. Громилы работают на своего главаря, а его нанимают копы по приказу военных, тех финансирует министерство, которое отчитывается перед кабинетом министров, а кабинет министров заседает в здании, выстроенном Дж. Р.[17]

В 1988 году марксисты из ДВП взяли народ за глотку, и на следующий год правительство приняло жесткие меры. Всех, кто хоть как-то связан с политикой, ловили громилы, передавали на допрос, а потом и на казнь — в зависимости от результатов допроса. Палачами были, как правило, садисты из бывших военных, большинство — в черных капюшонах, как у ку-клукс-клана, с прорезями для глаз (разве что у ку-клукс-клана капюшоны белые).

Проследи за любой какашкой, которая плывет против течения, и она приведет тебя к члену парламента. Доктор Рани Шридхаран из Университета Джафны, как известно, составила план экосистемы террористической ячейки «Тигров» и карательного отряда правительства. Те, кто пачкает руки, не имеют связи с теми, кто держит власть, и поэтому те, кто у власти, обвиняют кого хотят. Добрая доктор в своей книге без спросу использовала твои снимки. Ее пристрелили, когда она ехала на велосипеде на лекцию. Скорее всего, за то, что выступала против «Тигров», а не за то, что украла твои фотографии.

Ну и ладно, сейчас на твоих глазах творится кое-что посерьезнее. Твоему трупу перерубили позвоночник, как и другому, чьего лица не видно. К кишкам и кровище тебе не привыкать, но это невыносимо.

Ты наблюдаешь, как второму трупу отрезают голову, кисти, ступни. Балал режет, Котту поливает водой из шланга (возле храма есть кран). Кровь исчезает в темных водах Бейры. Фигура в плаще уводит тебя, когда громила направляется к твоему расчлененному телу. Фигура снимает капюшон, ты видишь его лицо. Он молод и даже, можно сказать, миловиден, невзирая на шрамы и зажившие струпья.

— У тебя все в порядке, хаму[18]? — спрашивает он.

— Не совсем, — отвечаешь ты.

Он хмурится, качает головой.

— Сэр меня не помнит.

Ты смотришь на синяки на его шее и ожоги на плечах.

— Хватит называть меня «сэр».

Он напоминает тебе о железной дороге, что соединяет Дехивелу с Веллаватте, напоминает тебе о драке на митинге коммунистов в Веннаппуве и темном пляже в Негомбо. Ты не помнишь его шоколадную кожу, его стройное тело, его тонкие губы, не знаешь его имени.

Эти быки между тем ругаются из-за того, что солнце вот-вот взойдет, а кровь не смывается и куски трупов не тонут. Ты видишь, как голову, что когда-то была твоей, кладут в полиэтиленовый пакет и швыряют в озеро. Ты видишь, как руки и ноги, что некогда принадлежали тебе, рассовывают по коробкам. Ты удивляешься: почему же тогда голова по-прежнему у тебя на плечах, а у мертвого атеиста — нет?

— Меня звали Сена Патхирана. Я был главным организатором ДВП в Гампахе. Мое тело бросили в это поганое озеро многие луны назад. Мы с вами встречались.

Ты юркаешь туда, где заворачивают прочие части тела. Руки, ноги, головы завернуты в полиэтиленовые пакеты, точно их сейчас уберут в холодильник.

— Я не…

— Вы пытались поцеловать меня на митинге в Веннаппуве. Я не надеюсь, что сэр помнит, сэр.

Ты смотришь, как части тела плывут вдоль берега Бейры, слышишь ругань мусорщиков и ждешь — хоть надежда тускнеет, — что вернутся воспоминания.