Ты не знаешь, долго ли смотрел на дым. Да и не только ты. Один ты был недолго. Семьдесят семь привидений глазеют на уголь и пепел, некогда служивший вместилищем их душ; зрелище это вселяет покой не больший, чем если сидеть во дворе в плетеном шезлонге и смотреть, как горит твой дом. Стенания уже стихли, даже вороны и летучие мыши молчат.

Шепот бьет тебя между ушей, как почти всегда. Голова Сены близ твоего плеча, голос возле твоей мочки:

— Соболезную вашей утрате.

— Отстань.

— Им за это ничего не будет. Карма — полная хрень.

Тебя сотрясает дрожь. Голос Сены хрипит, точно, когда был выше, он раздвоился и теперь звучит на соперничающих частотах.

— Меня ждет очередная речь?

— Знаете, босс, в чем беда кармы?

— Сена, у меня нет настроения.

— В предположении, что так и должно быть. Вот мы ничего и не делаем: дескать, пусть карма идет своим чередом. Это так же бессмысленно, как говорить «иншалла».

— Твой труп тоже поджарили?

— Такое равнодушие привилегированным только на руку. Вон тот калека в прошлой жизни сломал кому-то ноги. Так ему и надо. Эти крестьяне в прошлой жизни были транжирами и теперь голодают. А тот владелец фабрики некогда был бодхисатвой щедрости. И заслужил все свои дома. Если я буду мыть его «порше», быть может, его варам передастся и мне.

— Не разговаривай со мной. Я не могу шептать живым, не могу никого привести к моим негативам, не могу отыскать моего убийцу. А ты просто болтун.

Шрамы и синяки на теле Сены выглядят даже стильно, точно их нанес татуировщик.

— Буддизм внушает бедным мысль, будто бы там, где они есть, им самое место. Якобы таков естественный порядок вещей. Это корыстная чушь, бедняков от нее уже тошнит.

— Сена, они сожгли мои снимки. Что осталось?

Он парит элегантно, как никогда прежде. В нем изменилось и еще кое-что, но ты не сразу догадываешься, что именно. Он уже не зовет тебя «сэр».

— Все религии держат бедняков в подчинении, а богатые благодаря им живут в замках. Даже рабы в Америке поклоняются Богу, который и не замечал, как их линчевали.

— К чему ты клонишь? — спрашиваешь ты.

— А к тому, мистер Маали, что карма не подразумевает равенства. Сделай добро сейчас, получишь добро потом. Что посеешь, то пожнешь. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Все это чушь.

— Коммунист-атеист. Какая прелесть.

— Что еще остается?

— Советский Союз, китайцы, кхмеры — все были безбожниками. Быть может, неверие в бога разрешает человеку стать демоном.

— Как будто вера в бога или карму делает человека добрым.

— Я с тобою согласен, товарищ Патхирана. Мы все дикари, кому бы ни поклонялись.

— Я об этом и говорю. Во вселенной существует механизм саморегуляции. Но это не бог, не Шива, не карма.

Он пикирует на грузовик.

— Это мы.

* * *

Сена ждет, что ты последуешь за ним, и ты, разумеется, так и делаешь. Как ни отмывали кузов, в нем все равно воняет мясом. Водила сгорбился за баранкой, на плечах его сидят два вампира и шипят ему в уши. Он заводит мотор, Балал и Котту залезают в кабину, усаживаются на потертые сиденья. Вздыхают, закрывают глаза, похлопывают себя по брюшку, по карманам (там лежат деньги).

— Вы готовы покарать тех, кто нас убил?

— Они все сожгли. Все, что я сделал. Все, что я видел. Все пропало.

— Чтобы остановить этот поезд, одних фотографий мало, путха. Хватит себя жалеть, брат. Подумай о том, почему ты был Там, Внизу. Для чего ты жил? Неужели только для того, чтобы играть в казино, делать снимки и тискать писюн?

— Я был там, чтобы свидетельствовать. И только. Все эти восходы, все эти убийства существовали, потому что я снимал их. А теперь они умерли вместе со мною.

— Можно плакаться. А можно делать дело.

Над грузовиком парят семеро: вы с Сеной, двое студентов, один из Джафны, второй из Моратувы, и еще три каких-то страшилы, ты стараешься не глазеть на них, но, конечно, глазеешь. У одного все лицо исколото ножом, из ран вылезают черви, у второго переломаны все конечности, третий синюшно-бледный, точно утопленник.

Все трое — жертвы бхишанайи последних двенадцати месяцев, репрессий, уничтоживших ДВП. Кажется, все трое следуют за Сеной.

— Чего уставился, понная? — спрашивает тот, у кого все лицо в червяках.

После смерти тебя оскорбляют из-за того, что ты гей, куда чаще, чем за все двадцать лет, что ты развлекался с парнями.

Сена встает и произносит речь:

— Товарищи. Сохраняйте хладнокровие. Нас пытались убить, а мы вот они. И нас таких много. Несправедливость, допущенная по отношению к нам, опустошит эту землю. В Междумирье все так же, как Там, Внизу. Оно ничем не отличается от Света. Нет такой силы, что управляет бабочками, буддами и справедливостью. Вселенная — это анархия. Триллионы атомов, что сталкиваются друг с другом, пытаясь расчистить пространство.

В ночь комендантского часа, когда не движется ничего, кроме ветров, призраков да этого грузовика, идет дождь. Обычно переполненные здания и запруженные дороги пусты и тихи. Сена смотрит в разверзшиеся небеса и смеется.

— Похоже, сама вселенная за нас! Вы готовы, воины мои?

Студенты кивают, страшилы тоже, ты пожимаешь плечами.

— Пока ты спал, брат Маали, мы времени зря не теряли. Дядюшка Ворон спрашивает про тебя. Не пора ли уже проснуться?

— Зачем? — интересуешься ты. — Чтобы произносить речи?

— Дело даже не в том, как мы умерли. А в том, как вынуждены были жить. Сегодня мы восстановим равновесие.

— Я полагал, равновесие недостижимо. Даже в долгосрочной перспективе.

Воины, некогда бывшие студентами-инженерами, хмурятся всякий раз, как ты открываешь рот.

— Дядюшка Ворон научил меня разным штукам. Но я нашел лучшего учителя.

— Ты теперь с Махакали?

— Мы союзничаем со всеми, кто готов нам помочь.

Дальнейшие события стремительны, как выстрел или сердечный приступ. И лишь гораздо позже, сидя на дереве мара, ты умудряешься собрать по новой движущиеся части. Студенты прыгают на капот грузовика, страшилы бегут рядом с ним, ловят взгляд Водилы.

Сена приближает лицо к твоему лицу. То ли собирается поцеловать тебя в губы, то ли откусить тебе нос.

— Все пацифисты. Все против насильственных мер. Не считая тех случаев, когда речь идет о комарах, крысах и тараканах. Или террористах. Тогда или ты, или тебя. Как будто жизни одних важнее, чем жизни других (хотя так и есть). Комары убили половину человечества. Мне не стыдно пользоваться ДДТ. И я готов отвечать перед любым богом, который с меня спросит.

Сена ныряет на место водителя, рычит тому в ухо. Слова его — ядовитые замечания, пересыпанные ругательствами; Водила хмурится. Грузовик набирает скорость на пустынной улице, ведущей к отелю «Лео», где хранят трупы и погребают секреты. Грузовик далеко не уедет.

Страшилы встают посередине дороги, держат себя за горло и что-то поют. Слов не разобрать, но ты подозреваешь, что это смесь санскрита, пали, тамильского и демонического.

Водила, прищурясь, глядит на дорогу, качает головой. Произносит слова, проделавшие путь из его уха к его губам:

— Я готов отвечать перед любым богом, который с меня спросит.

Он потирает глаза и, ахнув, замечает страшил посередине дороги. Водила выворачивает руль, давит на тормоз, но тот, разумеется, не срабатывает, поскольку один из студентов-инженеров удерживает тормозные колодки, грузовик летит в автобусную остановку близ электрического трансформатора, тебе кажется, будто на остановке есть люди, но тут грузовик врезается в трансформатор, раздается всесильный грохот — так, будто всесильное существо ударили по голени.

Трансформатор с треском валится на остановку и очередь возле нее.

Водила бьется лицом о руль, дремлющие головорезы подлетают к потолку кабины и просыпаются, кашляя. Что-то вспыхивает, взрывается, в грузовике кричат. Сена и его банда разъяренных воинов танцуют в пламени, нараспев произносят ругательства и оскорбления, а три крысы горят в кабине грузовика.

Оглядевшись по сторонам, ты замечаешь части тел, принадлежащие явно не этим крысам в кабине. Сколько человек стояло на остановке во время комендантского часа? Трое? Пятеро? Ты видишь мать и младенца из зоны боевых действий, старика со шрапнелью, мертвого пса. Они что-то говорят тебе, но ты не слышишь. Просят тебя о том, чего ты не можешь им дать. Пес говорит, а ты возвращаешься в настоящее и видишь, как Сена и его шайка разрушителей выкидывают штуку еще более непонятную.

Ты не ждал такого от тех, кто устроил аварию и плясал в языках пламени. Они тянут на себя дверь водителя, та открывается со скрипом, хоть петли ее разбиты. Выползает со стоном Водила, пламя лижет его протез. Призраки затаптывают пламя и поют, глядя на горящий грузовик. Водила теряет сознание, пламя на нем гаснет.

Там, где случилось несчастье, всегда быстро собирается толпа — по той же причине, по которой ты смотришь в платок после того, как высморкался. Люди выходят из придорожных магазинчиков — и плевать, что комендантский час, — что-то кричат, но не приближаются к горящему грузовику. Кто-то приносит ведра с водой — окатить Водилу, оттащить от места аварии. У остановки лежат окровавленные жертвы. Одни кричат, другие уже не шевелятся.

Возле тех, кто уже не шевелится, фигуры в белых одеждах. Похоже, в этом городе Помощники прибывают на место быстрее скорой. Мертвых уводят прочь, вид у них ошарашенный, это выражение ты знаешь слишком хорошо.

Из горящего грузовика выползают двое, Сена и его вампиры набрасываются на них. Студенты-инженеры хватают Балала и Котту, уводят в поле возле дороги. Те не сопротивляются. Лишь таращатся на горящий грузовик и свои обугленные трупы.

Сена и его банда с песней ведут мусорщиков по скудной земле. Ты видишь фигуру со шлейфом волос и цепью из черепов. Лиц под кожей на ее брюхе тебе не видно: ты слишком далеко и ближе оказаться не хотел бы. Сена оборачивается к тебе, делает знак идти следом за ними. В глазах его красный цвет мешается с черным. Гул на краю вселенной наполняет твои — уже осмотренные — уши. Ты не идешь за Сеной.