Когда Джаки приходит с работы, Мальчишка-воробей дожидается ее у лифта. Она с похмелья отработала утреннюю смену на телеканале. По тому, как она с трудом переставляет ноги, ты всегда понимал, что она пила или играла в казино. Мальчишка пересекает холл, протягивает ей открытку. Та липкая на ощупь, пахнет лавандой и центеллой.

— Что это?

Мальчик указывает на свой рот, беззвучно открывает и закрывает его. Показывает на адрес на открытке, Джаки читает его, ты же, прильнув к ее плечу, шепчешь ей на ухо. Ее пухлые ушки слоятся изгибами. Интересно, сколько жизней таится в этих складках хряща.

Кто, кроме Джаки, откликнулся бы на столь неуклюжий призыв? Однажды она явилась в казино «Пегас» с материной кредиткой и не обмолвилась словом о том, что ей позвонили по межгороду и прочитали нотацию. Как-то раз, когда ты рассказал ей, что в Аккараипатту видел обгоревший — еще дымившийся — трупик младенца, она отдала тебе последнюю успокоительную таблетку.

— Почему ты не бросишь это дело? — спросила она. — Неужели деньги такие хорошие?

— Нет. Я хороший.

— Ясно.

— У меня ничего не получается хорошо. Но зато я умею подобраться поближе и сделать кадр. Я не лучший фотограф. Но я всегда оказываюсь в нужном месте. И неважно, на чьей стороне.

Ты таскал Джаки пьяную, доставал ее из такси. Ты защищал ее от разных сомнительных типов. Она вносила за тебя арендную плату, когда ты был в командировке. Врала ДД, когда тебе случалось засидеться за картами.

Она водила тебя в клубы третьего района Коломбо, в салоны четвертого района, в казино пятого района, на вечеринки в седьмой район. В такие места, что Сена охотно заплатил бы, лишь бы взглянуть на них одним глазком. Ты закидывался колесами, которые она покупала по рецепту и запивала джином. Ты с удовольствием помогал ей разобраться в рабочих драмах, проблемах с родственниками (притом что сам никогда не работал в офисе и не был знаком ни с одним своим дядей).

Ты даже не обиделся, когда она предложила тебе сходить к ее психиатру — это он снабжал ее транквилизаторами — и рассказать ему о твоих кошмарах.

— Каких кошмарах?

— Тех, которые тебе снятся каждую ночь.

— Я вообще не вижу снов, — заявил ты.

— Да уж, снами это не назовешь.

— А ты откуда про них узнала? Ты что, заходила ко мне в комнату?

Тебе не нравилось, что она к тебе прикасается. Сначала она брала тебя за руку, потом массировала тебе плечи, а однажды вечером положила руку тебе на бедро, запустила пальцы в волосы: у тебя было такое чувство, будто тебя щекочет клоун. Когда она прижалась губами к твоим губам, ты вздрогнул и захихикал. Потом вам обоим было неловко.

— Я так понимаю, колла — это ты, — говорит она мальчишке.

Он кивает, разжимает пальцы, как ребенок, который учится считать.

— Ты голодный? Будешь малу паан?

Он кивает.

Она достает из бордовой сумочки две булки с рыбой; Джаки всегда приносит домой то, что не съела на работе.

— Возьми. Поешь. Не бойся, я твой друг.

Мальчишка-воробей, не сводя с нее глаз, вгрызается в булку.

— Завтра пойдем?

Он кивает, щеки в крошках.

— Утром?

Он кивает, пожирая угощение, улыбается слабо.

— Ты придешь сюда?

Он указывает культею на слова «станция Котахена», которые несколько часов назад сам же и написал на открытке. Джаки кивает, входит в старенький лифт.

Она никогда с тобой не спорила, никогда не устраивала сцен, в отличие от ДД, не закатывала истерик. Говорила «о'кей» и умолкала. Но глаза ее стекленели, она улыбалась криво, и ты понимал, что Джаки бесится.

Она говорила «о'кей», когда ты сказал ей, что не встретишься с ее родителями, когда ты сказал ей, что ходил без нее в ночной клуб «Синий слон», когда ты сказал ей, что переезжаешь в другую комнату. В комнату, куда она сейчас входит, где роется в шкафу. Джаки видит обрамленные рентгеновские снимки, ряд рубашек и курток, цепочки с цианидом.

Рубашки и куртки осенних оттенков, ты выбирал их специально, чтобы в джунглях они были незаметны, а в городе бросались в глаза. Рентгеновские снимки твоего рта и груди были сделаны после аварии, в ней участвовал ты и господин постарше: не зря говорят, что делать минет водителю во время движения опасно и неразумно. Ты пытался превратить эти снимки в арт-проект, но потом забросил его. А пузырьки с цианидом ты нашел на трупах бойцов ТОТИ, которые фотографировал в Килиноччи по заданию военных.

Джаки видит плюшевого мишку, твой папа привез его из Коломбо — и еще венерическую болезнь, она стала его прощальным подарком амме. Болезнь называлась отчаяние. Твой дада умер в больнице в Миссури, а ты застрял в аэропорту Ла-Гуардия по пути к его одру. Он попрощался с тобой по телефону и напутствовал мудрым словом:

— Амму не обвиняй. Она хорошая женщина. Просто мы не подходим друг другу. Не стоит заводить отношения с тем, кто не смеется твоим шуткам. Зачем ты прилетел? Ты не ответил ни на одно из моих писем.

Он сказал, что писал тебе на каждый твой день рождения, просил прощения, давал советы. И не верил, что ты в глаза не видал его писем.

— А если твои шутки несмешные? — спросил ты.

— Ты по-прежнему занимаешься фотографией? — спросил он.

— Я фотографирую войну.

— Я думал, ты учишься в магистратуре по деловому администрированию.

— Это было десять лет назад.

— До чего бессмысленная война. Теперь вот тамилы хотят половину острова. Не понимаю, зачем ты тратишь на это время.

— Тебе лучше?

— Я умираю. Вот тебе мой совет. Делай все, что захочешь, черт побери, потому что мы все умрем.

— А что делал ты?

Ты сидел в заграничном аэропорту, плавился от жары, слушал последние слова человека, которого винил во всем. Нет, дада. Не в этот раз. Ты сжимаешь трубку и кидаешь в таксофон еще три четвертака, представляя, что это игральный автомат в «Пегасе».

— Что?

Ты дернул и отпустил рычаг.

— Твое поколение просрало страну. А ты сбежал.

— Ты читаешь мне мораль из-за того, что я ушел?

В трубке ахают, и ты, помолчав, произносишь фразы, которые еще подростком сочинял у себя в комнате:

— Ты ничего не сделал. И уже не сделаешь. Мои же фотографии переживут нас всех. Единственное, что ты в жизни сделал хорошего, — это я.

Добравшись наконец до Миссури, ты узнал, что во время вашего разговора у отца остановилось сердце, и твоя тетя Далрин сказала: чтобы духу твоего не было на похоронах. Две твои сводные сестры не открыли тебе дверь. Ни Дженни, ни Трейси Кабалана не ответили на твои звонки.

* * *

Джаки берет в руки медведя, находит под ним твою записную книжку и говорит «о'кей». Ты купил эту записную книжку в книжной лавке «КВГ», она старее всех прочих книжек на твоей полке. Джаки хмуро читает незнакомые имена, замечает знакомые символы — даму пик и номер комнаты в отеле «Лео».

«О'кей», — повторяет она и уносит блокнот к себе. Выходя, видит красную бандану, та висит на крючке на двери. Бандана вся в пятнах, и, если бы Джаки тебя слышала, ты рассказал бы ей, какие из пятен грязь, какие бензин, а какие кровь.

В комнате Джаки задернуты занавески, притушен свет, заунывно жужжит какая-то скверная британская группа. Стена рядом с зеркалом увешана снимками, многие сделал ты, на них Великолепная Тройка, как вы себя называли, когда не ругались. ДД, Джаки и Маали отдыхают в Яле, Канди, Вене, пьют в клубе центра искусств.

Имена в блокноте записаны ручками разных цветов в разное время множества твоих жизней. Здесь тети, двоюродные братья и сестры, любовники, сантехники, партнеры по карточным играм, воры, несколько очень важных персон — мужчин и женщин. Одни имена кричат, другие молчат, и этих других ты боишься. Джаки знакома разве что малая толика этих имен и кличек, но это ее не удивляет и не тревожит. В отличие от ДД, Джаки смирилась с тем, что не властна ни над твоей жизнью, ни над твоим временем, ни над твоими привязанностями.

Она перелистывает страницы — от Алстона Коха до Ярука Явахира — и обнаруживает все новые значки игральных карт, начертанные шариковой ручкой близ номеров без имен. Значки те же, что на конвертах, тот же стрит. Джаки кладет блокнот на колени, таращится в пустоту. Быть может, она думает, что ты жив и скрываешься? Или вспоминает дни с транквилизаторами, блек-джеком и магнитофоном — до того, как он поломался. Вечера, когда вы слушали Шейкин Стивенса, Элвиса Пресли и Фредди Меркьюри — и не прикасались друг к другу.

Она вновь открывает блокнот, находит страницу с номером, рядом с которым красной ручкой нарисован значок туза бубен. И с открытым блокнотом идет к телефону.

* * *

Существование призрака не особенно отличается от жизни военного фотографа. Долгие периоды скуки перемежаются вспышками ужаса. Несмотря на оживленность твоей посмертной вечеринки, чаще всего ты наблюдаешь за людьми, которые глазеют на вещи. Люди вообще постоянно глазеют, пердят не переставая и слишком часто трогают свои гениталии.

Большинство, конечно, уверено, что рядом никого нет, — и, как обычно, ошибается. Рядом с тобой — рукой подать — самое меньшее сотня насекомых и триллионы бактерий на всем, к чему ты прикасаешься. И некоторые из них действительно за тобой наблюдают.

Рядом все время кто-то висит в воздухе или пролетает мимо, хотя большая часть тех, кто висит в воздухе и пролетает мимо, интересуются тобой не больше, чем ты дождевыми червями. Вот и сейчас поблизости минимум пять призраков. Один, кажется, даже читает, заглядывая через твое плечо.

Ты смотришь на Джаки, она сидит возле телефона. Жует свои волосы — эту неприглядную привычку она подцепила за игорным столом. Джаки вытаскивает пряди волос из-за уха, зажимает в зубах и покусывает, гадая, ставить или пасовать.

Лучше бы ей не открывать блокнот, не звонить по этим номерам. Лучше бы ей искать негативы, иначе кончит, как ты.

Ты шепчешь ей на ухо, ты стоишь перед ней и кричишь. Даже пытаешься петь Шейкин Стивенса. А потом в окне четвертого этажа показывается лицо, раскрасневшееся, как в лихорадке.

Сена отдувается, как Элвис в Вегасе: такое чувство, будто его покусали осы. Нос плоский, как у гавайца, кудри как у африканца, а вот рот типичный для жителя Гампахи.

— Адо хатто[62], идем. Дело есть.

* * *

Сена ведет тебя через Петтах на север, ветры дуют тихо и неожиданно исчезают.

— Беспокойный вечер, — говорит Сена. — Слишком много вампиров в воздухе.

Он не ошибся. Клыкастые вампиры в Дематагоде смотрят на светофоры в надежде поживиться моторикшей. У мусорных баков, где роются нищие, отираются преты, воруют запах, гноят еду.

Сена не говорит, куда вы летите, вместо этого он читает тебе лекцию по экономике.

— Здесь в ходу не рупии, не рубли, не облигации и не кокосы. Здесь валюта другая — варам[63]. Чем больше у вас варамов, тем вы полезнее. Себе. И другим.

Легче всего получить варам, поясняет Сена, когда люди тебе молятся, теплят свечи, возлагают цветы, жгут в твою честь благовония — ароматические палочки и едкие порошки. Такие демоны, как Бахирава, Махасона, Кадавара и Черный Принц, черпают силы в корзинах гниющих фруктов, что ставят у их ног те, кто преклоняет перед ними колени.

— Несомненно. Но мы не боги. У нас нет святилищ. Мы никто; как таким, как мы, получить варам?

Сена не отвечает, устремляется вниз, к берегам канала, к тропинке из битого кирпича, ведущей в район трущоб. Тропинка петляет меж куч мусора, выброшенного на берег, и упирается в каменный стол под манговым деревом.

По словам Сены, у Дядюшки Ворона своя паства из бедняков, калек и убогих. Обитатели улиц, жители трущоб, нищие, что приходят к этому утлому святилищу. Над ветхой лачугой высится хлипкая арка; внутри каменный стол, статуэтки богов, маски демонов. Будда, Ганеша, Махасона в окружении увядших цветов, но главное здесь другое.

Посередине святилища изображение демона, неуклюжее, мультяшное, в тибетском стиле: в нашей ветви буддизма такое встретишь нечасто. Ты узнаешь черные глаза, клыки, волосы-змеи. Переводишь взгляд с ожерелья из черепов на пояс из пальцев, на лица в темнице плоти.

— Они молятся Махакали, — шипишь ты, и Сена бросает на тебя взгляд.

Дядюшка Ворон велел Мальчишке-воробью уставить святилище безделушками: каждая олицетворяет душу, которой нужен его совет. Те, кто помогает Дядюшке Ворону, получают молитвы множества и накапливают варам в избытке, чтобы овладеть мастерством.

— Хорошо, когда сила на твоей стороне.

— Слова настоящего товарища.

— Если вы хотите поговорить с подругой, так проще всего.

Колла тебя не видит, он не обладает даром — или проклятием — Дядюшки Ворона. Но он чувствует ветры, которые ты принес. Ты заметил, что всякий раз при твоем приближении он вздрагивает и покрывается мурашками. Ты наблюдаешь за тем, как он раскладывает в святилище случайные вещицы: клочки ткани, книги с именами, зубы, обвязанные волосами.

— Ему нужна личная вещь. Мой тати привез мою школьную форму из самой Гампахи.

— Что с Мальчишкой-воробьем?

— Спросите его сами.

Мальчик волнуется. Он зажег ароматические палочки и размахивает ими, точно волшебник, который учится обращаться с волшебной палочкой; в воздухе дым и пепел.

— Найдите мистера Пиятилаку. — Мальчик сечет воздух ароматической палочкой. — Найдите, где он прячет золото.

Он не видит тебя, хотя смотрит прямо на тебя. Он хлещет палочкой по воздуху, и восточный ветер сбивает тебя с ног.

— Держитесь, — говорит Сена. — Здесь начинается ваше первое задание.

* * *

Призрак, прежде известный как мистер Пиятилака, вид имеет невзрачный. Плешивый мужчина, уверенный, что у него есть волосы, горбун с кривыми зубами, уверенный, что его аккуратно постриженные усики компенсируют все недостатки внешности.

В его жилище неподалеку от кладбища Борелла собрана фауна со всех уголков Шри-Ланки, кроме Коломбо-8. Главный дом — традиционный особняк-валаува в колониальном стиле, в саду достаточно места еще для одного дома и гаража, уставленного ретроавтомобилями. Толстуха из пещеры Дядюшки Ворона (макияжа на ней по-прежнему слишком много, а дезодоранта слишком мало) велит молодому человеку с большими бицепсами опустошить багажник автомобиля — кажется, это «ягуар» 1960-х годов выпуска — и еще заглянуть под сиденья.

Мистер Пиятилака наблюдает за ними с гневом и изумлением. Потом поднимает глаза, видит вас с Сеной — вы проплываете мимо зеленого «Моррис Майнор», — и изумление испаряется.

— Значит, теперь Дядюшка Ворон присылает ко мне девочек? Очень мило. Идите-ка на хер отсюда.

Молодой человек забрался под «форд» 1970-х годов, простукивает железное шасси.

— Хочешь, разбей ее, клоун. Мне-то какое дело? Моей шлюхе-доченьке ты уже надоел. Пусть попробует продать все эти автомобили после того, как ты их покорежишь, идиот.

Мистер Пиятилака выплывает из гаража в сад, густой, как джунгли.

— Можно подумать, я в машинах сокровище спрятал! — фыркает он. — Они достались мне по наследству от деда моего деда. Может быть, мои внуки однажды будут их достойны.

На краю сада дом с одной-единственной комнатушкой. Для коттеджа слишком маленький, для сарая слишком большой. Старик с улыбкой садится на балконе.

— Вы, идиоты, зря тратите время. Дайте угадаю. Дядюшка Ворон посулил вам варам, если меня продадите. Он вас дурачит!

— Сэр, от этих драгоценностей вам никакого проку. Зачем вы за них цепляетесь?

Ты вплываешь в комнату, похожую на кабинет адвоката. В шкафах вдоль двух стен — книги по юриспруденции. На остальных — дипломы и звания в рамках, фотографии мистера Пиятилаки с дочерьми.

— Знаете, я единственный из всей семьи получил высшее образование. Все мои братья сидят в Поллонаруве и несут всякую чушь.

— Это ваши книги?

— Мой отец был адвокатом. Я занимался бизнесом. Но я знаю закон. И знаю, как работает варам.

Сена скрывается в буфетах и платяных шкафах. Ныряет под половицы, взмывает под потолок, к вящей потехе бывшего обитателя комнаты.

— Вы ничего не найдете. Моя дочь уже отправила одного из своих мальчиков Туда, Наверх. Дети должны заработать наследство. Это нужно прописать в законе.

— Займитесь делом, — кричит на тебя Сена, но, судя по поведению хозяина, золота здесь нет.

Ты слышишь, как дочь в гараже орет на любовника. Ты слышишь, как любовник орудует гаечным ключом и моментально сокращает наполовину стоимость автомобиля.

— Возвращайтесь к Дядюшке Ворону. Тут не на что смотреть. — Мистер Пиятилака с любовью разглядывает свои книги по юриспруденции. — Адвокаты все говнюки. Поэтому я не пошел в адвокаты. Но законы нужны. Потому что выдуманных религий недостаточно.

— Еще один атеист, — заявляешь ты и суешь голову в книги.

Загробная жизнь какая угодно, только не одинокая. Книги пахнут затхлостью, плесенью, ты выныриваешь, закашлявшись и не обнаружив пустой сердцевины, битком набитой драгоценностями. На корешках книг одно и то же название: это многотомные «Комментарии к римско-голландскому праву» Симона ван Лёвена, изданные в 1652 году. Шри-Ланка следовала римско-голландскому праву еще долгое время после того, как от него отказались и римляне, и голландцы.

— Я не был религиозен, но все-таки верил в Бога, — говорит мистер Пиятилака. — А потом заболел раком. Я тогда читал святые книги, ходил к святым людям, молился в святых местах. Никто меня не услышал.

— Люди в зонах боевых действий молятся каждый день, — говоришь ты. — Солдаты, мирные жители, даже журналисты. И никто их не слышит.

— Нам нужны книги по юриспруденции, потому что религия даже не запрещает насиловать. Вы это знали? Заповеди карают тех, кто употребляет имя Господа всуе в воскресенье, но заповеди «не насилуй» нет.

— Не может быть, — удивляешься ты.

— Индуизм говорит о верности и брахмачарье, но насиловать не запрещает. Камесу миччхачара[64] буддистов не касается изнасилований. Другие религии запрещают свинину, крайнюю плоть и азартные игры. Но не изнасилование.

— Законы написаны мужчинами, — говоришь ты. — Никто не против, если плохое случается с другими.

Ты думаешь о ДД и об эгоизме, приобретенном в Лондонской школе экономики. И об одном из ваших повторяющихся споров.

— Люди всегда страдали, — говорил ДД. — Можно принять закон, запрещающий страдание, сократить его на макроуровне. Но искоренить его невозможно. Остается только надеяться, что с теми, кого ты знаешь, не случится плохого.

— Нам не следует поздравлять друг друга с тем, что мы родились: это, по сути, случайность.

— Согласен, — ответил ДД. — Но мы можем ею наслаждаться.

— Пусть плохое случится с другими, — пробормотал ты. — Слова, достойные республиканца-тори.

Сена обшарил комнату, гараж, дом и вернулся к вам.

— Идемте, Маали. Должно быть, они зарыты в саду.

— Моя шлюха-доченька вызывала парня с металлоискателем! — смеется мистер Пиятилака. — Это было смешно. Но смотреть, как два призрака-девочки ныряют в мою землю, гораздо смешнее.

Ты смотришь на многотомник по римско-голландскому праву, на самодовольного старика, цепляющегося за воздух и старые обиды. Интересно, думаешь ты, не застрял ли твой отец в Междумирье в Миссури, думает ли он о тебе?

— Не стоит, Сена. Ты ничего не найдешь.

— Вот именно. Идите скажите Дядюшке Ворону, чтобы больше не брал денег у моей дочери.

— Драгоценностей нет.

— Я вам уже сказал! Я подарил их любовнице в 1973-м.

— Если я скажу тебе, где его сокровища, Дядюшка Ворон научит меня шептать?

— Разумеется, Маали-хаму. Непременно.

Сена глядит на тебя изумленно, в глазах мистера Пиятилаки уже не пляшут искорки.

— По-моему, вам обоим пора уходить.

— Книги по юриспруденции. Это первое издание трехвековой давности, сорок девять томов. Оно стоит больше, чем все машины в гараже.

Пиятилака с криком бросается на тебя. Сена отдергивает тебя в сторону, и разъяренный сын адвоката врезается в книжный шкаф, принесенный им ветер захлопывает дверь. Из-за ветра том сорок девять — он и без того качался на источенной термитами полке — падает на том тридцать два, стоящий внизу. Том тридцать два наклоняет тома с тридцать третьего по тридцать восьмой, они лавиною валятся на нижнюю полку, та ломается под их тяжестью, и тома с первого по двадцать третий рушатся на пол, как здание из-за бомбежки.

Дочка Пиятилаки и ее молодой любовник вбегают в комнату, обнаруживают странные запахи, неистовые ветра и груду книг на полу.