О коробке под кроватью ты рассказал им после очередной вечеринки в центре искусств. Джаки, ДД и некоему дядюшке по имени Кларанта де Мел. Все трое были пьяны, ты и не думал, что они запомнят.

ДД терпеть не мог, когда после вечеринки в клубе гости перебирались к вам домой, пепельницы полнились окурками, всюду виднелись лужицы спиртного, и сделанные тобой снимки отправлялись в коробку. Он дулся, тайком уходил к себе, а если вы слишком шумели, колотил в стену.

— Ты же не позовешь этих идиотов опять к нам домой, правда?

— Джаки хочет.

Обычно вы собирались на террасе с видом на Голл-Фейс-Грин, или на балконе, смотревшем на парковку отеля «Тадж». Гостиная была огромная, в ней хватало мягких поверхностей припарковать всех пьяных бездельников из столичной тусовки. Сена прав. Маали Алмейда не просто ходил на вечеринки в седьмом районе Коломбо, он их закатывал.

Рядом с вашей квартирой было три ночных клуба: «2000», «Тема» и «Синий», — так что все, с кем отплясывала Джаки, в конце концов попадали к вам домой. Развалясь на подушках, гости пьянели от эспрессо из кофемашины ДД, от кассет из огромного магнитофона ДД, от бухла, украденного у папы ДД. А ДД лежал в кровати ДД и думал мысли ДД.

Молодняк, недавно окончивший Международную школу, сидел у вас, пил водку и ныл, что приходится управлять родительскими фирмами. Театральные тусовщики курили дурь, жаловались на театральных тусовщиков, после чего трахались с театральными тусовщиками. Компания экспатов любовалась с балкона силуэтами кокосовых пальм на фоне океана и лирически восторгалась красотами Шри-Ланки.

Она и правда красива. Когда ветер просвистывал ваш балкон, унося и смех, и табачный дым, было нетрудно забыть, что в одной автобусной остановке отсюда идет страшная война. Над вашим балконом пели звезды, огни Коломбо, желтые и зеленые. Дороги молчали, океан мурлыкал. Коломбо кутался в защитное одеяло, которого мы не заслужили.

В тот вечер, что тебе помнился, прошел конкурс «Мисс карьеристка — 1989». Твой друг Кларанта де Мел, куратор галереи имени Лайонела Вендта, был одним из членов жюри и раздал бесплатные билеты своим любимым неудачникам, хотя и не все это оценили.

— Только в Ланке проводят конкурсы красоты и крикетные матчи, когда страна в огне, — сказала Джаки, потчуя наших гостей водкой Стэнли.

На балконе обнималась парочка лет двадцати, не больше: девице в наследство досталось кафе, парнишку прочили в управляющие банком. На кухне чаеторговец спорил о политике с радиоведущим. Незнакомцы, лежавшие на подушках, передавали друг другу косяки, в ступке для чили толкли в порошок таблетки.

Рядом с тобой и Джаки плюхнулась тучная женщина в широком платье и щекастый парнишка в боа из перьев. Они насыпали вам в бокалы растолченную в прах таблетку и обратились к Кларанте, точно к королю:

— Дядя Клара, вы замечательно выглядите, как всегда, — сказал парнишка, кланяясь, будто дворецкий. — Прекрасная речь.

— Гм. — Женщина уставилась на задравшуюся юбку Джаки.

— У вас очень, очень знакомый вид.

Дядя Кларанта держался любезно, даже когда уставал. А это шествие кукол в бикини и в деловых костюмах, должно быть, наскучило жюри не меньше, чем зрителям. Тем более что Кларанта был в два раз гомосексуальнее тебя и в десять раз скрытнее.

— Я Радика Фернандо, — сказала женщина. — Я ведущая новостей на канале «Рупавахини». А это мой жених Бувенека.

— Вы, кажется, сын министра Сайрила Виджератне?

Парнишка в боа зарделся.

— Он мой дядя. Я не интересуюсь политикой.

Парнишка глядит на тебя, словно спрашивает разрешения улыбнуться. Напиток встал комом у тебя в горле, у отрыжки такой привкус, будто тебя отравили. Ты киваешь.

— Посмотрите на этот пузырь. Вечеринки, конкурсы красоты, в то время как наши солдаты гибнут.

Радика Фернандо приходила выступить с речью и сейчас говорит поставленным дикторским голосом.

— В пузырях нет ничего дурного, детка. — Бувенека поднимает бокал шампанского. — Что еще делать в комендантский час?

Радика произносит монолог, ты с трудом следишь за ее словами, сначала она критикует речь Кларанты (он пророчил светлое будущее молодым карьеристкам Шри-Ланки).

— Трудно представить светлое будущее, когда в этой стране каждый год четыре тысячи женщин становятся жертвами изнасилований. Многих насилуют родственники!

Кларанта ускользнул, как всегда, когда назревает ссора. Джаки подается вперед.

— А чем вы еще занимаетесь, кроме того, что читаете новости по телевизору?

Радика заливается краской, точно ждет удара.

— Я такая же лицемерка, как и вы, милочка. Голливуд прочно занял наши умы. Рок-н-ролл промыл нам мозги. Те, кто гибнет, не совсем наши, верно? Как вас зовут, красавица?

Тут до тебя доходит, что у этой Радики глюки, а когда у Бувенеки вдруг появляется множество глаз, ты понимаешь, что у тебя тоже глюки. Движение, болтовня вдруг становятся смутными и далекими. Из магнитофона вырывается нота, висит в воздухе, и неясно, чья глотка ее породила — то ли Фредди, то ли Элвиса, то ли Шейкин Стивенса. Ты откидываешься на подушки, гладишь Джаки по голове, Джаки называет телеведущей свое имя.

Радика и Бувенека походили на дуэт комиков из водевиля. Она произносила пылкие речи, он сыпал громкими революционными фразами.

Она распиналась о том, что зло не считает себя злом, сумасшедшие не считают себя ненормальными. О том, что Америка не думает, будто слишком часто вторгается в демократические страны и убивает невинных. О том, что они устраивают резню хуже всяких тиранов, сбрасывают бомбы на наших детей, а мы должны этому помешать. О том, что государство, построенное на геноциде и рабском труде, — обычное дело.

— В старших классах я тоже так думала, — признается Джаки. — Чью власть вы предпочли бы? Советов или японцев?

— Если бы я в юности слушала русский металл и смотрела Куросаву, быть может, это не казалось бы таким смешным.

— Русский металл? Круто, — улыбается Джаки.

— Напалм родом из Гарварда. Атомная бомба — из Принстона. Большая бомба — «Проект „Манхэттен“».

— Как думаете, «Тигры» понимают, что они зло? — спросил ты, но никто тебе не ответил.

— А наше правительство? — пробормотал Бувенека Виджератне, племянник министра юстиции.

Но тут музыка стала громче, и вот уже Радика целовала Джаки, а Бувенека лизал тебя. Внезапно ты очутился в комнате Джаки, свет горел, звук был мрачный и немузыкальный, а Джаки твердила:

— Хватит, пожалуйста.

— Мы не такие, простите. Наверное, мы просто перебрали.

Радика массировала ей шею, Бувенека держал тебя за руку. Тебе не верилось, что ты только что целовался с племянником Сатаны.

— Милая, мы тут все удолбались, — сказала Радика.

— Вы помолвлены? — спросил ты.

— Он гей, я лесбиянка. Я прикрываю его, он меня. — Радика перестала массировать шею Джаки, легла на ее кровать. — Разве не понятно?

— У нас есть группа, мы встречаемся каждый месяц. Приходите непременно, — сказал Бувенека.

— Мы не такие, — повторила Джаки.

— А какие вы? — спросила Радика, большим пальцем ноги чертя узоры на спине Джаки.

Джаки уставилась на тебя, ты уставился на доску для спиритических сеансов, она лежала рядом с кассетами Джаки.

— Может, вызовем духов? — предложил ты.

Тут в комнату вошел Кларанта де Мел с одной из участниц конкурса «Мисс карьеристка»; на вопрос, кто ее любимый писатель, она ответила: «Энид Блайтон»[52].

— Духов, говорите?

* * *

Спиритический сеанс не удался. Мы зажгли свечи, Кларанта изображал Гамлета сэра Лоренса Оливье, но все хихикали не переставая. Радика Фернандо говорила дикторским тоном. Она вызвала духов королевы Анулы, мадам Блаватской и еще одной парочки, они повесились в Голл-Фейс-Корте в 1940-е. Но никто из духов не задул наши свечи.

Джаки готова была включить свет, как вдруг Бувенека Виджератне воскликнул:

— Я взываю ко всем погибшим революционерам. Рани Шридхаран. Виджайя Кумаратунга. Ричард де Зойса. Сена Патхирана…

Ветер, ворвавшийся с Голл-Фейс, потушил все свечи. Все завизжали, Джаки включила свет, все засмеялись, потом замолчали. И начали расходиться по одному. Джаки указала на дикторшу новостей и на племянника министра в боа из перьев — они как раз прощались со всеми — и заявила:

— Давай больше никогда не будем так делать.

Напоследок ты спросил Бувенеку:

— Какое имя вы назвали последним, перед тем, как погасли свечи?

— Сена Патхирана, сын нашего водителя. В университете примкнул к коммунистам, вступил в ДВП. Головорезы моего дяди убили его одним из первых. Никогда не забуду, что сказал мне водитель перед тем, как уволиться.

Бувенека приглаживает волосы, рубашку, прячет боа в сумку своей «невесты».

— Баба́, — сказал он. — Ты единственный в этой блядской семейке, кого я не прокляну. Но даже Дядюшка Ворон не сможет вечно защищать твоего дядьку.

* * *

В квартире остался лишь ты, твои соседи и Кларанта де Мел.

— Кто такой Дядюшка Ворон? — спрашивает Джаки.

— Это все чепуха, байки про колдунов. Дядюшка Ворон из Котахены продает защитные амулеты богатым министрам вроде Сайрила Виджератне. И якобы именно благодаря им министр юстиции до сих пор жив, хотя на него столько раз покушались. Люди готовы поверить во что угодно, кроме правды.

За последним бокалом в тот вечер ты рассказал им о коробке с фотографиями и о том, что решил перевезти ее в дом аммы. Джаки клевала носом, у ДД слипались глаза, но Кларанта выслушал тебя и пообещал:

— Если тебя когда-нибудь вышлют из страны, я устрою выставку твоих фотографий.

Кларанта управлял баром в центре искусств, курировал художественную галерею имени Лайонела Вендта, у него было четверо внуков, никто бы и не подумал, что он гомосексуал. Кларанта пообещал, что, если ДД и Джаки сумеют привезти ему снимки, он повесит их в галерее, и они будут висеть, пока их не сорвут. Ваша четверка пожала друг другу руки, как супергерои, выпила краденой водки и обо всем забыла.