Все началось давным-давно, тысячу лет назад, но давай пропустим все эти вчера и начнем с прошлого вторника. В тот день ты проснулся с похмелья, с пустой головой, — впрочем, почти как всегда. Ты проснулся в огромной приемной. Посмотрел вокруг — это сон, и ты в кои-то веки знаешь, что это сон, и охотно его переждешь. Все проходит, особенно сны.

На тебе куртка-сафари, линялые джинсы, ты не помнишь, как здесь очутился. Одна нога босая, на шее три цепи и фотоаппарат. Твой верный Nikon 3 ST, но объектив разбит, корпус треснул. Ты смотришь в видоискатель, но замечаешь лишь грязь. Пора просыпаться, малыш Маали. Ты щиплешь себя; больно, но боль не острая, а тупая, словно от оскорбления.

Ты знаешь, что это такое — не верить своим глазам. Трип на концерте Smoking Rock Circus в 1973-м, ты тогда три часа обнимал аралию в парке Вихарамахадеви. Девяносточасовой марафон в покер: ты выиграл семнадцать лакхов[1] и пятнадцать из них проиграл. Тот случай, когда в 1984-м в Муллайтиву ты впервые попал под обстрел и отсиживался в бункере, битком набитом испуганными родителями и визжащими детьми. И как в девятнадцать лет ты очнулся в больнице, не помня ни лица аммы[2], ни как сильно ты ее ненавидишь.

Ты в очереди, кричишь на женщину в белом сари, она сидит за стойкой из стеклопластика. Кто из нас не срывался на женщин за стойками? Уж ты-то орал. Большинство шриланкийцев возмущаются молча, тебе же нравится громогласно выражать недовольство.

— Я не говорю, что это вы виноваты. Я не говорю, что это я виноват. Но ошибки бывают, нет? Тем более в государственных учреждениях. И что делать?

— Это не государственное учреждение.

— Мне все равно, тетя. Я всего лишь говорю, что не могу здесь оставаться, мне надо отправить снимки. И у меня есть серьезные отношения.

— Я вам не тетя.

Ты озираешься. Очередь огибает колонны, змеится вдоль стен. Воздух мглистый, хотя вроде бы никто не выдыхает ни дым, ни углекислый газ. Похоже на парковку, но без машин или базар, где ничего не продают. Высокий потолок лежит на бетонных столбах, маячащих там-сям в просторном зале. В дальнем конце, кажется, двери лифта, возле них толпятся человеческие силуэты.

Даже вблизи фигуры словно расплываются по краям, кожа как тальк, глаза лучатся оттенками, нетипичными для смуглых. Одни в больничных сорочках, у других вся одежда в запекшейся крови, у третьих нет рук или ног. И все кричат на женщину в белом. А она словно беседует с каждым одновременно. Наверное, ей задают одни и те же вопросы. Если бы ты делал ставки (а ты делаешь ставки), то поставил бы пять из восьми на то, что это галлюцинация, скорее всего, из-за таблеток Джаки.

Женщина раскрывает большую книгу учета. Без интереса или презрения окидывает тебя взглядом.

— Сперва уточним подробности. Имя?

— Малинда Альберт Кабалана.

— В один слог, пожалуйста.

— Маали.

— Вы знаете, что такое слог?

— Маал.

— Спасибо. Вероисповедание?

— Никакого.

— Ну и глупо. Причина смерти?

— Не помню.

— Давно умерли?

— Не знаю.

— Айо.

Толпа душ напирает, осаждает женщину в белом, ругает на все лады. Ты обводишь взглядом землистые лица: запавшие глаза в проломленных черепах щурятся с гневом, болью, недоумением. Зрачки цвета струпьев и синяков. Мешанина карих, зеленых и синих, и ни одни не видят тебя. Ты живал в лагерях беженцев, в полдень бродил по уличным рынкам, засыпал в переполненных казино. Людская волна не отличается колоритом. Эта волна подступает к тебе и уносит тебя от стойки.

Ланкийцы не умеют стоять в очереди. Если, конечно, не считать очередью хаотичный изгиб, присоединиться к которому можно в любом месте. Там, где ты, явно толпятся те, у кого есть вопросы о своей смерти. Стоек множество, и разъяренные посетители бросаются на решетки, кричат, оскорбляют тех, кто сидит за стойкой. Загробная жизнь — налоговая контора, где все жаждут льгот.

Тебя оттесняет какая-то амма с малышом на бедре. Ребенок таращится на тебя, словно ты разбил его любимую игрушку. В волосах его матери запеклась кровь, лицо и платье в кровавых пятнах.

— Как там наш Мадура? Что с ним? Он был с нами на заднем сиденье. Он заметил этот автобус раньше, чем наш водитель.

— Сколько раз вам повторять? Ваш сын еще жив. Don’ t worry, be happy.

Эти слова произносит мужчина за соседней стойкой — белый халат, пышные черные кудри, вылитый Моисей из Большой книги. Голос рокочет, как океан, глаза светло-желтые, точно желток. Он повторяет название самой назойливой песни прошлого года и открывает собственный журнал учета.

Ты делаешь еще один кадр, как всегда, когда не знаешь, как быть. Пытаешься запечатлеть эту парковку хаоса, но видишь лишь трещины на объективе.

Легко отличить сотрудников от посетителей. У первых журналы учета, сотрудники улыбаются; вторые в смятении. Ходят туда-сюда, замирают, глядят в пустоту. Некоторые рыдают, запрокинув голову. Сотрудники ни на кого не смотрят, в особенности на тех, кого консультируют.

Сейчас бы проснуться и позабыть обо всем. Ты редко запоминаешь сны, и вероятность, что этот — чем бы он ни обернулся — задержится в твоей памяти, не больше, чем получить флеш или фулл-хаус. Ты не вспомнишь все это, подобно тому как не помнишь, как учился ходить. Ты выпил дурацкие пилюли Джаки, и теперь у тебя глюки. Что же еще?

А потом ты видишь фигуру напротив таблички в углу, облаченную в нечто похожее на черный мешок для мусора, — не сотрудник, не посетитель. Незнакомец рассматривает толпу, его зеленые глаза блестят, как у кота в свете фар. Взгляд падает на тебя и задерживается дольше, чем следует. Незнакомец кивает, не сводит с тебя глаз.

На табличке над ним надпись:

Рядом с ней указатель со стрелкой:

Ты вновь поворачиваешься к женщине за стойкой и пробуешь еще раз:

— Это какая-то ошибка. Я не ем мяса. Курю всего пять сигарет в день.

Женщина кажется тебе знакомой — как ей твоя ложь, должно быть. На миг толчея замирает. На миг возникает чувство, будто ты здесь один.

— Айо! Я слышала все отговорки. Уходить не хочет никто, даже самоубийцы. Думаете, мне хотелось умирать? Когда меня застрелили, моим дочерям было восемь и десять. А что делать? Жалобами тут не поможешь. Наберитесь терпения и дожидайтесь своей очереди. Будьте снисходительны. Сотрудников не хватает, нам нужны добровольцы.

Она поднимает глаза и произносит громко, обращаясь к толпе:

— У вас у всех семь лун.

— Каких еще лун? — спрашивает девица со свернутой шеей. За руку она держит мальчика с проломленным черепом.

— Семь лун — семь ночей. Семь закатов. Неделя. Времени более чем достаточно.

— Я думала, луна — это тридцать дней?

— Луна всегда на небе, даже если ее не видно. А вы думаете, что она перестала вращаться вокруг Земли оттого лишь, что вы перестали дышать?

Ты ничего не понимаешь. И пробуешь другой способ.

— Посмотрите на эту толпу. Должно быть, погибли на севере. «Тигры»[3] и армия убивают мирных жителей. Индийские миротворцы начинают войны.

Ты озираешься, но тебя никто не слушает. Глаза по-прежнему не замечают тебя, блестят сине-зеленым. Ты оглядываешься на фигуру в черном, но она исчезла.

— И не только на севере. На юге тоже. Правительство воюет с ДВП[4], гора трупов уходит в небо. Я все понимаю. Вы, должно быть, очень заняты в последнее время. Я понимаю.

— В последнее время? — Женщина в белом хмурится, качает головой. — У нас каждую секунду труп. Иногда два. Вам уже осмотрели уши?

— У меня замечательный слух. Я делаю фотографии. Собираю свидетельства преступлений, которые никто не видит. Я нужен.

— А вон той женщине надо кормить детей. Вон тому мужчине — руководить больницами. У вас фотографии? Ха! Тоже мне.

— Это же не какие-то снимки из отпуска. А фотографии, которые свергают правительства. Фотографии, способные прекращать войны.

Она кривится. На цепочке у нее на шее висит египетский крест-анкх: такой же носил парень, любивший тебя больше, чем ты его. Женщина теребит крест, морщит нос.

И тут ты ее узнаешь. Ее улыбка, точно с рекламы зубной пасты, в 1989 году была во всех газетах. Преподавательница университета, которую убили экстремисты-тамилы — все ее преступление заключалось в том, что она, хоть и тамилка, держалась умеренных взглядов.

— Я знаю вас. Вы доктор Рани Шридхаран. Без мегафона я вас не узнал. Вы писали потрясающие статьи о «Тиграх Тамил-Илама». Но без спросу взяли мои фотографии.

Ланкийцем тебя делает не фамилия отца, не святилище, где ты преклоняешь колени, не фальшивая улыбка, за которой ты прячешь страхи. А то, что ты знаешь других ланкийцев и знакомых ланкийцев других ланкийцев. Некоторые ланкийские тетушки, если им назвать фамилию и школу, обязательно вспомнят, что такой-то знаком с их двоюродным братом. Ты вращался в кругах, которые пересекались друг с другом, и многие из них оставались закрытыми. Ты никогда не забываешь имен, лиц и комбинаций карт: это твое проклятие.

— Я огорчился, когда вас убили. Правда. Когда это было? В восемьдесят седьмом? Я был знаком с «тигром» из подразделения Махатийи[5]. По его словам, это он организовал покушение на вас.

Доктор Рани поднимает глаза от журнала, улыбается устало, пожимает плечами. Зрачки затянула молочная пленка, точно при катаракте.

— Вам нужно на осмотр ушей. На ушах уникальный рисунок, как отпечатки пальцев. Складки ушей рассказывают о прошлых травмах, мочки обнажают грехи, хрящи скрывают вину. Словом, все, что мешает вам войти в Свет.

— Что такое Свет?

— Если коротко — все что угодно. Если подробнее, то мне некогда объяснять.

Она дает тебе лист таллипотовой пальмы. Сушеный пальмовый лист: говорят, на таких семеро мудрецов-риши три тысячи лет назад написали судьбы всех, кто появится на свет. Наклонные надрезы порвали бы шершавый лист, и, чтобы листья не рвались, южно-азиатские писцы придумали шрифт с чувственными изгибами.

— Вы фотографировали в 1983-м?

— Да. А это что такое?

На листе пальмы на трех языках повторяются одни и те же слова. На скругленном сингальском, угловатом тамильском, небрежном английском — и нигде ни дыры.

— Ступайте на сорок второй этаж: там вам осмотрят уши, подсчитают ваши смерти, зашифруют грехи и отметят луны. Потом поставьте печать у Помощника.

Она закрывает журнал, а с ним и разговор. От стойки тебя оттесняет мужчина в бинтах, он кашляет не переставая.

Ты поворачиваешься к тем, кто стоит за тобой. Воздеваешь руки, как пророк. Ты всегда любил выпендриться. Всегда держался развязно (кроме тех случаев, когда вел себя скромно).

— Вас, вампиров, не существует! Вы призраки моего храпящего мозга. Я наглотался дурацких таблеток Джаки. Это галлюцинация. Нет никакой загробной жизни. Я закрою глаза, и вы улетучитесь, как пердеж!

Они обращают на тебя не больше внимания, чем мистер Рейган — на Мальдивы. Ни жертвы автоаварий, ни похищенные, ни старичье в больничных сорочках, ни покойная, всеми оплакиваемая доктор Рани Шридхаран не замечают твоего взбрыка.

Шанс найти жемчужину в раковине — один к двенадцати тысячам. Шанс, что тебя ударит молния, — один к семистам тысячам. Шансы, что душа переживет гибель тела, равны нулю: пустота, пшик. Ты, без сомнения, спишь. И скоро проснешься.

И тут тебя посещает ужасная мысль. Ужаснее этого дикого острова, этой безбожной планеты, этого угасающего солнца и храпящей галактики. Что, если все это время ты спал? И отныне ты, Малинда Алмейда, фотограф, игрок, блядун, никогда не закроешь глаза?

Ты следуешь за толпой, бредущей по коридору. Какой-то мужчина ковыляет на сломанных ногах, какая-то женщина прячет лицо, испещренное синяками. Многие в свадебных нарядах: так обряжают трупы в похоронных бюро. Прочие лишь в растерянности и лохмотьях. Ты опускаешь глаза, но видишь только руки, и руки эти чужие. Надо бы проверить, какого цвета у тебя глаза и что за лицо. Интересно, есть ли здесь зеркала в лифте. Выясняется, что в лифте нет даже стен. Души одна за другой шагают в пустую шахту и поднимаются вверх, как пузыри в воде.

Чушь какая-то. Сорока двух этажей нет даже в Банке Цейлона.

— А что на других этажах? — спрашиваешь ты всех имеющих уши, осмотренные или нет.

— Кабинеты, коридоры, окна, двери, как обычно, — отвечает тебе исключительно любезный Помощник.

— Бухгалтерия и финотдел, — добавляет согбенный старик, опирающийся на палку. — Такое хозяйство надо на что-то содержать.

— Везде одно и то же, — причитает покойница с мертвым младенцем. — В каждой вселенной. В каждой жизни. Одно и то же. Те же дела.

Сны тебе снятся редко, тем более кошмары. Ты плывешь вдоль края шахты, и что-то тебя толкает. Ты визжишь, как девчонка из фильма ужасов, ветер несет тебя к небу. Ты с удивлением замечаешь, что за тобой следует фигура в черном. Дикий ветер рвет ее плащ из мешков для мусора. Фигура в черном провожает тебя взглядом — ты уплываешь вверх — и кивает.

Ты решаешь попробовать иначе, спрашиваешь, что есть Свет. Но духи в ответ лишь ругаются и пожимают плечами. Испуганный ребенок обзывает тебя «понная», тем самым вменяя тебе и гомосексуальность, и импотенцию, но ты готов признать себя виновным только в одном. Ты спрашиваешь о Свете сотрудников, и все отвечают разное. Одни говорят — рай, другие — перерождение, третьи — забвение. Четвертые, как доктор Рани, отвечают «все что угодно». Все эти варианты тебя не очень-то устраивают, кроме разве что последнего.

На сорок втором этаже табличка с одним словом:

По просторному коридору проплывают фигуры, не замечая стен, пока на них не налетят. За стойкою никого. Ряд красных дверей, но все закрыты, как предписывает табличка.

Посреди вестибюля чернеет фигура в плаще, не обращая внимания на праздношатающихся, что натыкаются на нее. Фигура глядит на тебя, манит к себе. Ты подплываешь к ней, она не сводит с тебя глаз — на этот раз они горят желтым.

Пока ты возвращаешься за стойку доктора Рани, вселенная успевает зевнуть. Ночь за стенами здания полнится ветром и шепотом. Внутри только стойки и недоумение.

Заметив тебя, доктор Рани качает головой.

— Нам нужно больше Помощников. И меньше жалобщиков. Все стараются как могут.

Она глядит на тебя.

— Кроме тех, кто не старается.

Ты ждешь, что она закончит мысль, но она уже явно закончила. Из-под стойки она достает мегафон. Теперь это прежняя доктор Рани, какую ты помнишь, — та, что кричала на кампусах в объективы телекамер.

— Пожалуйста, не заблудитесь. Пока вам не осмотрят уши, не приходите сюда. Сорок второй этаж откроется завтра. Тогда и вернетесь. Помните, что у вас ровно семь лун. И до восхода последней вам нужно достичь Света.

Ты готов разразиться ругательствами, как вдруг опять видишь фигуру в черном, она манит тебя обеими руками. Глаза ее мерцают, как свечки; в одной руке, похоже, твоя пропавшая сандалия. Доктор Рани замечает, на кого ты смотришь, и улыбка ее испаряется.

— Выведите его. Маал, вы куда?

Двое мужчин в белом перепрыгивают через стойки и бегут к фигуре в черном. Кучерявый, похожий на Моисея, вскидывает руки и что-то кричит на неизвестном тебе языке. Стоящий рядом с ним качок стремительно направляется к тебе.

Ты смешиваешься с толпой, лавируешь между сломленными людьми с кровавым дыханием, подходишь к фигуре, которая держит твою сандалию.

Ты приближаешься к нему, этому ангелу смерти в плаще из помойных пакетов, как приближался ко многому из того, к чему не следовало. К казино, зонам боевых действий, красивым мужчинам. Ты слышишь визг доктора Рани, но игнорируешь ее, как игнорировал амму, когда дада[6] ушел.

Фигура сверкает зубами, желтыми, как и глаза.

— Сэр, давайте уйдем отсюда. Эти бюрократы только полощут мозги. Как и в любой конторе в этом репрессивном государстве.

Фигура в плаще с капюшоном стоит к тебе лицом. И хотя ее лицо в тени, ты видишь, что это парень, моложе, чем ты когда-то. Один глаз у него желтый, второй, похоже, зеленый; что за дурацкие таблетки вызывают такие глюки? Голос глухой, точно у парня болит горло.

— Я знаю, сэр, что вас зовут Маали. Не тратьте здесь время. И пожалуйста, держитесь подальше от Света.

Ты следуешь за ним к шахте лифта, но на этот раз вы спускаетесь. Разъяренный фальцет доктора Рани, ревущие баритоны Моисея и качка превращаются в отдаленное эхо.

— Даже загробная жизнь устроена таким образом, чтобы оболванивать народ, — поясняет парнишка. — Вас заставляют забыть о своей жизни и толкают к какому-то Свету. Это все буржуазные приемчики угнетателей. Вас уверяют, будто несправедливость — часть великого замысла. И это мешает вам взбунтоваться.

Опустившись на дно шахты, вы выходите из здания, и на вас со всех сторон обрушивается ветер. Деревья стонут, груды мусора источают зловоние, автобусы изрыгают клубы черного дыма. Тени пересекают улицы, Коломбо на рассвете отворачивает лицо.

— Где ты нашел мою сандалию?

— Там же, где и ваш труп. Вы хотите ее вернуть?

— Не особо.

— Я имел в виду жизнь, не сандалию.

— Я понял.

Слова сами срываются с губ, хотя у тебя не было времени, чтобы их обдумать. Хочешь ли ты увидеть свой труп? Хочешь ли вернуть жизнь? Или вопрос, над которым тебе и вправду следовало бы поразмыслить: как ты сюда попал, черт возьми?

Ты не помнишь ничего: ни боли, ни удивления, ни последнего вздоха, ни был ли он вообще. И хотя тебе больше не хочется ни мучиться, ни дышать, ты решаешь последовать за фигурой в черном.