Объявление повесили утром, а уже к обеду вся фабрика знала, что через два дня в клубе будут судить Валю Данилову. Картон с огромными черными буквами был похож на некролог. Возле него не толпились. Читали — и сразу шли дальше.
На фабрике делали вкусные вещи — конфеты, пряники, шоколад. Новичков опьянял устоявшийся терпкий запах. Он был такой сладкий, что с ним вприкуску можно было пить чай.
Но проходил день, другой, третий — и «мишки», трюфеля, тянучки уже не дразнились, не волновали.
Оказывалось, что колбаса гораздо вкуснее. Новичок с трудом выдерживал до обеденного перерыва, мечтая о рассыпчатой гречневой каше и маринованном огурце.
Еще несколько дней — и кондитерские запахи вообще переставали ощущаться. К ним привыкали. Конфеты превращались в изделия, которые выпускал цех. Была работа, обыкновенная, как всюду.
Фабрика славилась своей честностью. Случаи воровства были наперечет. Вспоминали, как еще до войны проворовался агент по снабжению — у него оказалась недостача тысяч на десять. Еще однажды под сиденьем грузовой машины шофер спрятал мешок конфет. А несколько лет назад в проходной произошел такой случай: из рукава одной молодой работницы выпало несколько леденцов. «И не стыдно!» — покачал головой вахтер. Девушку на первый раз простили. Снабженца и шофера отдали под суд и забыли о них. Это были случайные люди на фабрике. Никто их не пожалел.
Но Валя Данилова… Вся ее жизнь была на виду. Четыре года назад пришла она сюда совсем молоденькой девчонкой — белобрысой, со смешно торчащими в разные стороны косичками. Эти жидкие, перевитые лентами хвостики всегда выходили на фотоснимках так крупно и отчетливо, что Валино лицо приобретало, какое-то удивленное и даже испуганное выражение. А снимали Валю часто: то на Доску почета, то в многотиражку, то для городской газеты. Валя была передовой работницей, ею всегда хвастались перед корреспондентами, перед районным активом.
Да и почему бы не похвастаться? Во всем походила она на идеальную героиню какого-нибудь производственного романа: перевыполняла план, училась в школе рабочей молодежи, была членом фабкома. И если говорить по правде, дна была просто хорошим человеком, которого любили не за какие-то особые успехи в работе, а просто так… Ну, за что любят хорошего человека? «Душевная», — говорили про нее. А еще чаще: «Боевая». Валя и правда была боевой.
Наступал обеденный перерыв, и сразу звенел Валин голос:
— Веселей, девочки, веселей! Что это вы все за бутерброды? Сроду не ели, что ли?.. Айда на площадку!..
В руке у нее мяч, она кидает его столпившимся у дверей подругам.
— А ну, распасовочку!.. Давай — принимаю!..
Мяч летит обратно, и вот уже десять, двадцать человек бегут по коридору, перекидывают мяч, смеясь, шумя. Вырываются во двор, несутся на волейбольную площадку. А рядом городки, и стол для пинг-понга, и турник, и брусья. Это все Валина затея: она — культсектор фабкома и сама такая заядлая спортсменка, каких еще не видывали на «сладкой» фабрике.
Беспокойная!.. Играет в волейбол — и вдруг отбежит в сторону, схватит биту у какой-нибудь городошницы, не примерившись кинет, собьет фигуру, расхохочется: «Вот как надо бить!» — и назад, к своей команде.
«Чертенок, — вздыхает директор фабрики Мария Максимовна, любуясь ею из окна кабинета. — Вот чертенок!..». Мария Максимовна и сама бы постукала по мячу, потягалась бы в городки с девчатами, но как-то неудобно; директор все-таки…
А Вале все можно, все удобно! Молодость так и брызжет, энергии — хоть отбавляй, выдумки — на десятерых!
Валю Данилову задержали в проходной.
Вахтером в тот день был веселый и добрый старик Михеич. Обязанность у него известная: проверять пропуска и осматривать содержимое сумок и свертков.
Михеич заглядывал в пропуска и щупал сумки почти тридцать лет и давно уже пришел к убеждению, что должность его на фабрике самая важная. Правда, за тридцать лет он поймал только ту девушку, у которой выпали из рукава леденцы. Но каждый раз, когда ребята подтрунивали над ним, упрекая его, что он даром ест хлеб, Михеич незлобно огрызался и подробно рассказывал, как он однажды задержал вора. Ребята не верили. Как это так: в проходной поймать вора? Какой же дурак положит так, чтобы заметили?..
Михеич слушал, глубокомысленно качал головой и по-прежнему заглядывал в свертки, в папки, в авоськи, даже шарил там иногда своими узловатыми пальцами, а чтобы люди не очень обижались, сдабривал все это шуткой как умный хирург, отвлекающий больного от тягостных дум…
Шли девушки через проходную. Смеялись. Спешили — была суббота. Валя особенно торопилась: ее брата приняли в техникум, и дома готовился маленький праздник.
— Стой, Команда, — сказал Михеич, — выкладывай свои секреты! Раскрывай сундук, Валентина! И куда ты все летишь? Жизнь свою эдак пролетаешь…
— Михеич, миленький, — жалобно попросила Валя, — в понедельник доучишь, ладно? А то сегодня мне некогда, честное комсомольское…
Она открыла свою большую хозяйственную сумку — мама велела по дороге зайти в магазин, — пока еще пустую, где валялись только авоська да старый платок, и тут же захлопнула ее на замочек, потому что все на фабрике смотрели на этот обряд, как на формальность.
— А ты, егоза, не спеши, — остановил ее спокойный, ставший вдруг чужим голос Михеича. — Сказано, угомонись… Что это там блестит у тебя — покажь?
— Да ну тебя! — отмахнулась Валя.
— Нет уж, будь любезна, покажь! Я не шучу, — сказал старик.
— Пожалуйста! — Валя снова открыла сумку.
Поверх платка, на самом виду лежали четыре плитки шоколада…
Составили протокол. Вызвали следователя.
В раздевалке, в личном шкафчике Вали Даниловой под халатом нашли еще двадцать плиток.
— Вы что, с ума сошли?.. — закричала Валя. — Да я не знаю даже, откуда это!.. Да я же не брала ничего!..
На фабрике никак не могли поверить, что Валя — преступница. Столько лет проработали с ней бок о бок, знали, что называется, до мозга костей. И что же — все ошиблись?
Мария Максимовна любила Валю и говорила об этом, не стесняясь. Даже после того, как Валю арестовали. Только недоумевала: «Неужели я ошиблась! Да, но как же все-таки получилось?..»
Накануне суда в кабинете директора собрались члены партбюро. Пришли еще председатель фабкома, комсомольский секретарь и редактор многотиражки. Сидели насупленные. Начинать никому не хотелось.
Первой заговорила Людмила — она была секретарем комсомольской организации.
— Уж от Вальки-то никто не ожидал… Надо же так фабрику подвести…
— Опять заладила… — проворчал технолог Панков, член партбюро. — Скажи что-нибудь новое…
Но не только Людмила — на фабрике вообще никто не мог сказать ничего нового. «Не может быть!» «Разве это доказательство?» «А шоколад как же?»
— Девчата просят помочь, — сказала Людмила. — Целую петицию написали. Говорят, нельзя в беде оставлять. Ни за что, говорят, так не оставим. Хорошая она девчонка, Валька… Любят ее… Мое мнение — выделить защитника от общественности, и пусть отдают нам на поруки.
— Я против! — сказала Мария Максимовна. — Да, я против, — тихо повторила она. — Если б Валя созналась, если б она объяснила, что с нею случилось, мы бы простили ее, ведь правда? А сейчас что получается? Она ни в чем не сознается… Говорит, что ей подложили. Но кто у нас будет этим заниматься? Нет уж, пусть решает все суд…
— Правильно, — сказал редактор. Пусть суд решает!
— Лешку жалко, — вздохнул Панков.
Только Панков упрямо называл Горелова Лешкой. Все остальные в глаза, и за глаза звали его Алексей Сергеевич. А было Горелову всего двадцать четыре, и работал он на фабрике без году неделю: его прислали сюда сразу после института.
Горелов не напускал на себя солидность, не качал многозначительно головой, как это делали некоторые молодые инженеры. Всегда чисто выбритый, сутуловатый, немного застенчивый, словно стесняющийся своего возраста, он был сдержан, немногословен и точен. Если говорил «сделаю» — делал. Если просили помочь — помогал. В нем была настоящая деловитость, и все это чувствовали. Невозможно было представить себе, чтобы кто-то фамильярно хлопнул его по плечу или небрежно от него отмахнулся. Его звали по имени-отчеству, и в этом не было ни особой почтительности, ни иронии, ни отчужденности.
Алексей Сергеевич… А как же иначе?
Он держался просто, никого не сторонился. Только не ходил обедать в столовую: не позволяла язва желудка. Когда все уходили на перерыв, он уединялся где-нибудь в уголке и доставал из папки завернутый в белоснежную салфетку завтрак. Ел он, оглядываясь по сторонам: ему почему-то казалось неловким выставлять на показ эту мамину заботу. Он ведь был уже взрослый, инженер, Алексей Сергеевич…
— Можно с вами познакомиться? — услышал он за своей спиной, когда однажды, уткнувшись в газету, дожевывал бутерброд.
Он обернулся. Девушка в тренировочном костюме смотрела на него внимательно и немного вызывающе. Жидкие хвостики косичек смешно торчали из-под ее платочка. Она протянула руку, представилась:
— Данилова Валя. Культсектор фабкома. Хочу вас спортом охватить… Вы спортом-то занимаетесь?
— Как вам сказать, — растерялся Горелов и встал с недоеденным бутербродом в руке. — Пожалуй, нет… Разве только шахматами.
— Шахматы — не спорт, а наука! — уверенно заявила Валя. — Я про настоящий спорт говорю, понимаете?.. Вы подумайте, в какую секцию вас записать, и завтра скажите. Ладно?..
К удивлению Вали, Горелов записался сразу в две секций: плавания и баскетбола.
Спортзал был наискось от фабрики. Стоило только перейти дорогу, натянуть облегающий тело трикотиновый костюм, накрепко зашнуровать белоснежные кеды, и сразу откуда-то приходило ощущение удивительной легкости, шаг делался стремительным и упругим, плечи расправлялись сами собой. Горелов уверял, что на тренировке он молодеет на двадцать лет. «Это уж чересчур, — улыбалась Валя. — Сколько же тогда тебе получается?» Она всегда сидела в зале, когда тренировался Горелов, и подбадривала его. «Выше, выше, не робей!» — кричала она, кода неумело пущенный им мяч падал, не долетев до корзины. Или ругалась: «Мазила! Головой работать надо! А еще инженер…»
Тренер кусал губы, сдерживая улыбку. Он не делал Вале замечаний и не просил удалиться. Он понимал, что назвать ее «посторонней» было бы не совсем точно.
Кончались занятия. Валя терпеливо ждала, когда Горелов примет душ и они вместе выйдут на улицу. Они шли в пальто нараспашку и вспоминали все подробности его очередных мазков. Они так смеялись, что прохожие оборачивались и укоризненно качали головой. Они могли взяться за руки и ни с того ни с сего рвануть стометровку прямо по тротуару. По средам и субботам они ходили плавать в открытый бассейн. В морозном воздухе висело густое облако пара. Еще издали было видно, как по нему метались маленькие тени. Где-то в середине его играла музыка.
Это казалось почти фантастикой: на любом морозе, даже самом сильном, можно было спокойно раздеться и ринуться в воду — подогретую, дымящуюся… Можно было нырять, брызгаться, лечь на спину и смотреть на холодные звезды, на прикрытую дымкой луну… Можно было подпрыгнуть, глотнуть сухой и колючий воздух, снова нырнуть и саженками поплыть дальше…
«Здорово! — изумлялся Горелов. — Ей-богу здорово». Они шли рука в руке, не чувствуя ни мороза, ни ветра. Возле метро толстая краснощекая женщина продавала мороженое. Она пританцовывала и хлопала себя по бокам огромными рукавицами. Горелов покупал у нее пломбир, заглатывал свою порцию чуть ли не целиком и покупал еще. Мороженое — это была его слабость.
Валя говорила: «Вредно». «Безусловно», — соглашался Горелов и украдкой целовал ее в щеку. Потом они долго блуждали по безлюдным переулкам, оглашая морозную тишину всплесками беззаботного смеха. Целовались и заглядывали друг другу в глаза…
Иногда они с Валей ходили в общежитие, к ее подругам по цеху. В небольшой комнатке, где стояли четыре кровати, тумбочки и стол, сразу становилось тесно. Откуда-то приносили гитару, и нестройный хор пел до хрипоты. Валя дирижировала и сама пела громче всех. Когда петь надоедало, Горелов с мрачным видом начинал рассказывать забавные истории из студенческой жизни. Было смешно.
Подруги отводили Валю в коридор, шептали «поздравляем», подмигивали — «молодец», а между собой говорили — «счастливая!».
Только Аня Кулагина не хохотала, не шушукалась и даже не пела. Она сидела, сгорбившись, в углу на крохотной табуреточке и молчала. «Чего это она?» — поинтересовался как-то Горелов. Ему не хотелось, чтобы рядом кто-то грустил. «Не обращай внимания, — сказала Валя, — она всегда такая. Тихоня…»
По воскресеньям Валя сама ненадолго становилась тихоней. В эти дни она обедала у Гореловых. Горелов встречал ее в передней, выутюженный, накрахмаленный. С неизъяснимой робостью переступала она порог его комнаты, оглядывая полки с книгами, заваленный чертежами стол, портрет седого полковника во весь рост — погибшего на войне отца. Горелов тормошил ее, пытаясь развеселить. Ничего из этого не получалось. Но входила мама, забирала Валю с собой на кухню, и скоро оттуда, через плотно закрытую дверь, вперемежку со звоном посуды, потрескиванием кипящего масла, гудением и свистом водопроводной струи начинал долетать Валин голос. Радостный, возбужденный…
Они садились за стол. Мама доставала из старенького буфета графин с домашней наливкой. «За все хорошее!» — говорила она, поднимая свой бокальчик. Он был маленький, серебряный, подарок мужа перед свадьбой — «На счастье».
— На счастье, — говорила мама и чокалась, улыбаясь.
Октябрь. Еще совсем тепло. В окна нового клуба заглядывает рыжее солнце. На бульварах догорают жирные георгины. Палые листья шуршат и пружинят под ногами и после прошедшего утром дождя пахнут мокрой лесной прелью.
Валю судят показательным судом в фабричном клубе в главном зале — огромном, с эстрадой, с колоннами, ложами и балконом. И весь он полон до отказа, и гудит, как воскресный базар.
На эстраде — стол, покрытый красной скатертью. За столом — судьи. А сбоку, под конвоем, затихшая, белая-белая, с округлившимися немигающими глазами — Валя Данилова.
— Не брала я ничего, — выдавливает она из себя деревянными губами. — Подсунул кто-то…
Ну кто, кто? Кому это нужно? Зачем?
Валя не знает. Она сама задает себе эти вопросы и не может ответить на них, потому что нет у нее врагов, потому что, как ни старайся, все равно не догадаться, какой подлец или злой шутник мог затеять такое.
Случайность? Ошибка? Трудно поверить. Шоколад был и в сумке, и в шкафчике. Это что — просто совпадение? Да еще шоколад, который прошел через ее цех! Да еще в тот день, когда дома собираются гости!.. Да еще спешила, сумку открывать не хотела… Есть Михеич, есть рабочие, которые видели это своими глазами.
— Что они, лгут?
— Нет, они не лгут.
— Значит, как же?..
Валя молчит.
Зал молчит.
Тишина. Даже не верится, что бывает такая тишина.
А потом был приговор.
«Все улики налицо… — прочитал судья. — Ни одного довода против… А подсудимая не раскаивается, не осознает…»
— Мамочка, не плачь! — крикнула Валя. — Я скоро вернусь, вот увидишь…
Голос ее дрогнул. Она стала всматриваться в полутемный зал, перебегая взглядом с одного лица на другое. Она даже вытянула шею, но так и не нашла того, кого искала.
Горелов сидел в глубине балкона, подперев рукой голову. С самого утра он не проронил ни слова.
Когда огласили приговор, мать потянула его за рукав:
— Пойдем, сынок… Что ни делается, то к лучшему. Видишь, какая она оказалась… Хорошо еще, что вовремя узнали…
Перед тем как осужденных отправляют в колонию, им дают свидание с родными и близкими. Горелов на свидание не пошел. Он только послал записку: «Мне очень хочется верить, что все это неправда».
Слово «неправда» было подчеркнуто один раз.
«Очень» — два.
В общежитии, в той комнате, где жили Валины подруги, снова собирались вечерами. Шумно усаживались на кровати, на стулья, на подоконник, пытались шутить. Но почему-то не пелось и вообще было невесело.
Часто вспоминали Валю. Спорили, справедливо ли ее осудили. Не слишком ли строго? Одни говорили: «Что же, по головке гладить?! Украла — пусть сидит…» Кто-то сказал, что раньше у вора отрубали руку. Был вроде где-то такой закон. Руку! А тут — что?.. Отсидит — и все. Не так уж страшно…
Но большинство сходилось на том, что тюрьма — это страшно. Надо постараться, чтобы Валя поскорей вернулась. Наверно, она сама уже все поняла, осознала. Наверно, плачет навзрыд и стыдится просить помощи. Ведь она гордая. Ну, оступился человек… Конечно, оступился… Исправится… Надо помочь. Что она — убийца? Бандит какой-нибудь?
Решили написать письмо — от всего коллектива — и послать его куда следует. Писали долго, черкали и исправляли, стараясь ничего не забыть.
«Мы просим помиловать т. Данилову и простить ей на первый раз ее преступление, в котором она теперь, конечно, горько раскаивается». Так кончалось это письмо, под которым стояли десятки росчерков и загогулин — подписи.
Не было еще подписи Горелова — ему ничего не говорили. После всей этой истории Валины подруги избегали его.
Горелов, который и раньше не отличался многословием, теперь стал совсем замкнутым и серьезным. Он оставался таким же подтянутым, аккуратным, таким же внимательным — пожалуй, даже больше, чем прежде. Он вовремя приходил и вовремя уходил. Ничего не изменилось. Разве что спорт забросил. А так — все по-прежнему.
Девчата ждали, что он сам придет к ним в общежитие, погорюет вместе с ними, поможет разобраться.
Но он не приходил.
«Переживает, — решили девчата. — Мы его стесняемся, он — нас. Надо бы сходить к нему, поговорить. Может, письма от Вали есть…»
Стали спорить — кто пойдет. «Ладно уж, давайте схожу… — вызвалась Аня Кулагина. — Эх вы, трусихи…»
Встречаться с Гореловым на фабрике Аня не захотела. Вечером после работы она пошла к нему домой.
Горелов был один, чертил.
— Есть что-нибудь от Вали? — быстро спросил он, как только Аня разделась.
— У нас ничего, — сказала Аня, — а у вас? Меня девочки послали узнать…
— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся Горелов. — Давайте не будем об этом. Совсем. Расскажите, что у вас хорошего…
Аня молчала.
— Давайте включим магнитофон… Или вот фотографии интересные… Чаю хотите? Я теперь сам хозяйничаю: мама в больнице… Сердце у нее…
Аня пошла на кухню. Она поставила чай, вымыла посуду. Вооружившись тряпкой и щеткой, она быстро уничтожила в комнате все следы холостяцкого беспорядка.
— Боже мой, спасибо… — растроганно сказал Горелов.
— А как же иначе, — виновато улыбнулась Аня. — Алексей Сергеевич, как же иначе?.. Что ж вам, пропадать?.. Завтра я снова приду, не беспокойтесь. Маме вашей передачу снесем. И не благодарите меня, пожалуйста…
Назавтра она пришла снова. Потом еще, и еще…
— Алексей Сергеевич, миленький, я вас очень, очень люблю… Если бы вы знали, как я вас люблю… Нет, вы этого не знаете… Я полюбила вас, как только увидела… Только увидела, и чувствую — все!.. Помните, как вы к нам первый раз в общежитие пришли? Вы еще рассказывали, как шпаргалку на экзамене товарищу передавали, а он все равно засыпался… Неужели не помните?.. Вы тогда в куртке коричневой были, на молниях. Много-много молний, помните? Я просто даже не знала, что это со мной делалось тогда. И потом, и все время… Я ведь никогда никого не любила… Вас первого, и на всю жизнь! Нет, нет, не спорьте, я точно знаю!.. Алексей Сергеич, миленький, ну, что вы такое говорите… Ну, что мне для вас сделать, Алексей Сергеевич, скажите!.. Я просто не знаю, что мне для вас сделать… Только вы не смейтесь, ладно?.. Алексей Сергеич, миленький, не смейтесь… Вы презираете меня? Ну да! Это вы просто так говорите! Вы же добрый… Мужчины не любят, когда девушки признаются первые. Уж это факт… Первой признаваться нехорошо, да?.. Нет, я точно знаю, что нехорошо… Ой, какие у вас глаза в темноте: лучистые-лучистые… зеленые какие-то… Отчего вы никогда не улыбаетесь, Алексей Сергеич?.. Я же люблю вас!.. Вам плохо со мной, да? Все о Вальке думаете, да?.. Ну, как же «молчи», Алексей Сергеич… Я же люблю вас!.. Люблю! Что мне сделать для вас, а? Ну, скажите… Учи-иться… Куда же мне теперь учиться, Алексей Сергеич… Ведь ребенок у нас скоро будет… А как мы его назовем? Коля? Ну, ладно… Как вы назовете, так пусть и будет!.. А маме вашей я понравлюсь, вот увидите… Почему вы отвернулись, Алексей Сергеич?.. Алексей Сергеич! А я знаю… Нет, знаю. — Не любите вы меня… Даже вот на столечко не любите… Все о Вальке думаете, да?.. Никак забыть не можете, да?.. Кто хорошая? Валька?.. Конечно, хорошая… Разве я что говорю?.. А я плохая, да?.. Алексей Сергеич, миленький, не сердитесь… Я ж ничего… Это я просто так… Можно, я вас поцелую? Ну и что, что колючий?.. Только вы не презирайте меня, ладно?..
Он, конечно, не презирал ее. Он даже не думал о своем отношении к ней. Зачем? И так все ясно. С Аней легко, а главное — не так одиноко. Она славная. И уж, конечно, не опозорит, как Валя. За это можно поручиться. Она простая, доверчивая. Вся на виду. И любит.
На фабрике все уже было известно: такие секреты не держатся долго. Горелов ненавидел сплетни, и когда Аня пыталась рассказать ему, кто что сказал и как посмотрел, и как ухмыльнулся, он резко обрывал ее: «Молчи!».
Один раз спросил: «От Вали ничего не слышно?» — «Ничего», — ответила Аня.
А назавтра технолог Панков, встретившись с ним в кабинете главного инженера, сказал ему на ухо:
— Тебе это, конечно, уже не интересно, но, между прочим, от Валентины письмо есть. Могу дать почитать…
И вытащил из кармана запачканный, смятый конверт.
Письмо было небольшим, на листке из тетради, и Горелов сначала пробежал его, стараясь найти то, что относилось к нему, но, не найдя, стал читать подряд:
«Дорогие девочки и все, кто меня помнит! Спасибо большое за вашу заботу. Я знаю, что вы все это сделали от чистого сердца. Только напрасно вы хлопочете, потому что я никогда не соглашусь на такое.
В Ту пятницу вызывают меня к начальнику колонии и говорят: есть запрос из Москвы выслать характеристику, как я здесь работаю. С фабрики вашей, говорят, хлопочут о помиловании, так мы, мол, не возражаем, послали положительную характеристику, и вы сами тоже напишите в Москву. Вроде, значит, я раскаялась, прошу, обещаю и т. д. Никогда этого не будет!!!
Девочки, вы меня поймите, мне не в чем раскаиваться, я не виновата ни в чем. Совершенно ни в чем! Произошла какая-то страшная ошибка, но в ней не разобрались до конца. Я думаю, что кто-то своровал этот проклятый шоколад и по ошибке положил в мой шкафчик, а в шкафчике стояла сумка раскрытая — такие сумки у многих девчат. Ошибиться очень легко. А потом, когда все случилось, смелости не хватило признаться.
Думаю, кто мог украсть, и никак не догадаюсь. Голова уже лопается от этих думок, а все без толку. Ведь это же или из нашего цеха или из приемки! Даже страшно подумать!!!
Я сейчас работаю штукатуром. Вот чему пришлось научиться! И очень даже хорошо: освоила новую профессию. План перевыполняю на 170–180 %. Все время на воздухе. Места здесь очень красивые, а зима совсем даже не суровая, в Москве холоднее бывает. Только плохо — народ разный: есть — ничего, а есть такие, что прямо-таки удивляешься, откуда они берутся. Сейчас я тут затеяла хор, по вечерам репетируем песни. Скоро у нас будет концерт самодеятельности, постараемся не подкачать. Только вот спортплощадки нет и лыж — ни одной пары. Это просто безобразие. Я уже поругалась за это с замполитом, но пока все безрезультатно.
А у вас-то как? Хорошо ли встретили Новый год? Что на фабрике нового? Галя, помирись с Николаем, ты во всем неправа, ты это знаешь и сама страдаешь от своего характера. Белочка, твоя книга осталась у меня дома в целости и сохранности. Зайди за ней или брось открыточку, брат занесет. Аня, не будь дурой, иди учиться, девочки тебе помогут. Когда одумаешься, будет поздно. Скажите еще Марии Максимовне, что ей особое спасибо и пусть она обо мне плохо не думает.
Девочки, я скоро вернусь. Не может быть, чтобы так все осталось. Ведь есть же справедливость! А миловать меня не надо. Милуют преступников, а я ни в чем не виновата.
Ну, девочки, до свидания.
Остаюсь ваша Валя».
— Зайди, пожалуйста, ко мне, — сказала Мария Максимовна, дотронувшись до Аниного плеча.
Только что кончилась смена. Аня медленно шла по полутемному коридору. Она была одна. Она была теперь все время одна. Знакомые, проходя мимо, делали вид, что не замечают ее. Совершенно незнакомые, наоборот, глядели на нее во все глаза, показывая друг другу: та самая, понимаете?!
Может, знают уже?.. Знают! Знают!
Как поймешь! Ведь никто ее не укорял, не расспрашивал, не грозил… С ней просто перестали разговаривать. Она заметила, что такой же заговор молчания образовался вокруг Горелова. Раньше с ним, бывало, шутили, улыбались ему. Теперь же если и разговаривали, то коротко, деловито.
Аня стала избегать людей. Она старалась незаметно войти в цех и так же незаметно выйти. Вечерами она боялась возвращаться в общежитие.
Редкий вечер проводила она теперь с Гореловым — он всегда чем-то был занят. «Не могу, не могу, — поспешно говорил он. — Встретимся завтра». На завтра повторялось то же самое. И так проходили дни. Наконец, он сдавался, и этот выпрошенный вечер не приносил ей никакой радости. Горелов хмурился, молчал и шершавыми губами целовал ее в лоб. Она чувствовала, что стала в тягость. И все-таки спрашивала: «А когда мы встретимся?»
Ей некуда было деться. Она стала чаще ходить в кино или на почту — писать письма домой или просто слонялась по улицам. Потом решила записаться в районную читальню. Ничего она там не читала — буквы прыгали перед главами, мысли были далеко-далеко, — но до самого закрытия она усердно перелистывала растрепанные подшивки журналов. Потом она долго простаивала еще на улице перед общежитием, пока в их окне не гас свет. Тогда она на цыпочках входила в комнату, быстро раздевалась и ныряла в постель. Тишина была настороженной, недоброй. Аня пряталась от нее под одеяло, накрывалась с головой…
«Уходить надо с фабрики», — эта мысль неотвязно преследовала Аню. Она обегала несколько стендов городской справки и среди десятков объявлений, начинавшихся словами «требуется», сразу же нашла несколько подходящих. И работа устраивала, и зарплата, и то, что общежитие для семейных… Значит, комнату дадут: ведь их теперь будет двое — она и ребенок.
«Надо уходить, — твердила Аня, — только с ним посоветоваться. Он, конечно, согласится. Сам, наверно, думает об этом, но не говорит».
А потом решила: нельзя уходить! Хуже будет… Сбежала, подумают, струсила… Нет, нельзя!
Ночами она долго не могла заснуть. Все думала, думала…
Однажды она вдруг зажмурилась от яркого света. Кто-то зажег лампу. Девчата сидели в своих кроватях — суровые, молчаливые.
— Что крадешься, как воришка? — усмехнулась Света.
— Воришка и есть! — подтвердила Надя, и Аня вздрогнула. — У подруги парня отбить, да еще так!.. Срамота, и только…
«Не знают… — облегченно подумала Аня. — Ничего не знают…» От слабости у нее закружилась голова.
— Отвечай, чего молчишь, — сказала Ольга. — Не стыдно?! Что теперь Вальке написать? Воспользовалась, значит, своровала чужую любовь… Да и он тоже хорош гусь, инженер твой…
— Стойте! — крикнула Надя. — Стойте, девочки! А, может, она не только любовь своровала… Может, шоколад — тоже?!
Аня отвернулась к стене и заплакала.
— Глупости какие! — всхлипывала она, заикаясь. — А вы видели?.. Кто видел?..
— Оставь ее, — сказала Света. — Надо Марье Максимовне сказать, пусть проверят.
И вот Мария Максимовна сказала:
— Зайди, пожалуйста, ко мне.
Спокойно сказала, ласково. Как всегда. Она взяла Аню под руку, и они молча пошли по коридору. А кругом — никого, первая смена уже ушла, вторая приступила к работе.
Они пришли в директорский кабинет — просторный, прохладный, с глубокими кожаными креслами, массивным столом и тяжелыми бархатными портьерами. К сладкому фабричному запаху здесь примешивался еще почти неуловимый запах духов.
Мария Максимовна удобно уселась в кресле напротив Ани и сказала:
— Ты, конечно, знаешь, зачем я позвала тебя. Знаешь ведь, правда?
— Нет, — вздохнула Аня, — не знаю…
— А ты подумай…
Мария Максимовна закуривает и долго еще молчит. Молчит и курит…
— Нет, — снова прошептала Аня, — я не знаю…
— Тогда вот что: слушай и не перебивай.
Голос Марии Максимовны строг и немного грустен. Главное — строг. Аня чувствует это. Она съеживается, опускает голову и глубоко уходит в кресло, словно собираясь спрятаться в нем. Время от времени она испуганно вскидывает свои маленькие, немного косящие глаза, и тогда кажется, что это зверек, выглядывающий из норки.
А Мария Максимовна даже не смотрит на нее. Похоже, что она говорит сама с собой, что она только размышляет вслух, но слова ее — тихие и простые — жалят в самое сердце.
— Мне всегда казалось, что труднее всего тому, у кого неспокойна совесть. Несчастье может случиться с каждым. Но когда совесть чиста, и горе переносится легче. Это, по-моему, ужасно, таскать на душе камень! Неужели можно быть счастливым, утопив другого? Неужели совесть не заест?.. Конечно, когда очень любишь, кажется, что можешь пойти на все — только бы не упустить свое счастье. Но ведь это только кажется! Настоящая любовь и пути выбирает настоящие. От любви становишься человечнее, добрее… Ведь подлостью любовь не завоюешь… Не так мир устроен, милая Аня.?. — Она впервые произнесла ее имя, и Аня заплакала. — Послушай, голубчик, ведь я тоже женщина… Я все понимаю… Поверь мне, не любит он тебя и никогда не полюбит. Ничего ты не добьешься. И ты это знаешь… И мучаешься… Ты очень мучаешься… Девчата подозревают тебя в краже. Десять раз уже ко мне приходили. Но это все подозрения, не больше. Никаких данных нет. Тебя никто не видел. Доказать, что именно ты подложила шоколад, невозможно. Так что если ты не сознаешься, тебе ничего не грозит. Только страшно носить на душе камень… Носи его, если можешь. Я думаю, ты наберешься храбрости и все скажешь сама. А нет — на том и поставим точку. Поверь, я больше никогда не вернусь к этому разговору и никому не позволю говорить о тебе плохо. А сейчас — уходи!
Аня не уходит. Она всхлипывает, как обиженный ребенок, и кулаком растирает слезы.
— Ма-рья-я М-а-кси-иии-мов-на-а… Не-е ви-нова-ата я-а-а…
— Слушай, — говорит Мария Максимовна, — ты давай успокойся, а потом пойди куда-нибудь и подумай. Мне кажется, что ты еще человек…
Прохожих мало. Машин мало. Не горят фонари. Уснули дома.
Только на перекрестках быстро-быстро ходят взад-вперед милиционеры, стараются согреться. Равномерно вспыхивают цветные кружочки светофора. Дворники кое-где скалывают лед. В подворотнях высвистывает ветер.
Ночь. Длинная зимняя ночь.
Одинокая фигурка бредет по улице. Надо многое решить, прежде чем наступит рассвет.
«Милая Аня», — сказала Мария Максимовна. И «голубчик», кажется, сказала… А девчата?.. Десять раз приходили…
Нет, в общежитие больше нельзя… Что же будет? Что же будет?.. Посадят… Не имеют права! У нее ребенок!
Все это ерунда! Никуда она не пойдет и ничего не расскажет! Хитрые какие!.. На дурочку напали… У ребенка захотели отнять отца!.. Не выйдет!..
Хороша директорша, нечего сказать! Ишь, как подъехала… В душу влезла… Не выйдет! Сама же говорит: доказать невозможно. Пусть докажут! Посмотрим еще, что получится…
Снег. Ветер злобно швыряет его прямо в лицо. А сквозь снежную заметь уже пробираются первые троллейбусы. В освещенные окна видно, как заспанные кондукторши, зевая, трут глаза и кутаются в толстые пальто.
Заставят ее, что ли?.. «Не любит он тебя!» — Да откуда они знают!..
Ветер гонит по мостовой снежную крупу и дерется все больнее и больнее. Медленно светлеет небо. То в одном, то в другом окне зажигаются огни.
Непогода. Одинокая фигурка мечется по пустынным улицам.
Платок сбился на бок, волосы намокли, она вся в снегу.
Улица… Улица… И вот — дом. Четвертый этаж. Долго не открывают. Она звонит еще раз. Немеющим, побелевшим пальцем давит на кнопку, пока не распахивается дверь.
Мужчина в ночной пижаме, сощурившись от электрического света, смотрит на нее с удивлением и испугом.
— Лешенька, — всхлипывает она, беспомощно прижимаясь мокрой щекой к его груди. — Прости меня, Лешенька…
«…Прости меня, Валя». Он старательно выписывает эти слова. Потом обводит каждую буковку несколько раз.
«Прости меня, Валя! — пишет он. — Теперь все в порядке. Сегодня мы были у прокурора. Прокурор сказал, что все ясно и приговор пересмотрят, наверно, через несколько дней. Значит, ты скоро приедешь. Твой портрет снова повесили на Доску почета. Тебя все ждут. И я тоже очень жду. Очень! Я страшно виноват перед тобой, и оправдываться я не буду. Прости меня!»
Он долго сидел еще над письмом, потом переправил восклицательный знак на запятую и приписал: «если можешь».