Правовед

Сведения, добытые Дмитрием в Нижнем, были бесценны. Во-первых, буквы и цифры на листке Шипова совпадали с теми, что были в найденной за подкладкой саквояжа записке.

Чьей рукой были произведены записи, тоже более или менее ясно: Ромашовым или кем-то из учредителей страхового общества «Волга». Именно это Захар предполагал с самого начала, не было только доказательств.

Однако не зря он сомневался, что кровавый теракт был задуман Ромашовым со товарищи. Главными злодеями оказались вовсе не они.

То, что он обнаружил в списке, как Захар полагал, руководителей заговора, ввергло его в шок. Две из фамилий были немецкими и ничего ему не говорили, однако третья была хорошо знакома. Даже слишком хорошо.

«Маклаков» было написано на листе бумаги. Только инициалы другие — В. А.

— Да возможно ли подобное?

И сам себе ответил:

— Ныне и не такое возможно!

В семье известного профессора-офтальмолога Маклакова было трое сыновей: Василий, Николай и Алексей.

Троицкий постарался воскресить в памяти все, что знал о старшем из братьев.

Василий Алексеевич был известен не меньше среднего брата. Талантливый адвокат и либерал по политическим взглядам начинал как присяжный поверенный округа Московской судебной палаты, кажется, был даже знаком со Львом Толстым и некоторое время увлекался его учением. Но в какой-то момент занялся политикой и стал одним из основателей конституционно-демократической партии, попутно участвуя в защите подсудимых в политических процессах по всей России.

Что еще?

Депутат Государственной думы нескольких созывов и один из любимейших ее ораторов, громивших с трибуны деятельность правительства.

Вот ведь как бывает в жизни!

По странному стечению обстоятельств Василий и Николай оказались в разных окопах.

Первый — участник антимонархического движения, второй — убежденный сторонник власти. Один — адвокат революционеров всех мастей, второй делал все, чтобы надолго их посадить.

Все это было известно, но…

Василий Алексеевич своих взглядов не скрывал, однако всегда держался, если можно так выразиться, в рамках дозволенного.

Но чтобы стать главой террористов, надо смести все рамки напрочь!

Неужели он оказался способен на это?

Судя по всему, так и есть.

Вот, значит, кто главный кукловод. Родной брат министра внутренних дел.

Ужаснувшись, Троицкий попробовал убедить себя в обратном.

Что, если он ошибается? Вдруг фамилию министра используют против него, и брата — тоже.

Что если за заговором стоит кто-то более могущественный? Немецкие фамилии могут быть не настоящими, скрывающими подлинное лицо.

Чье же?

Николай Алексеевич Маклаков в правительстве считался фигурой чуть ли не одиозной. Все благодаря председателю совета министров Коковцову, который был против назначения никому не известного черниговского губернатора на пост министра внутренних дел. Сам Коковцов сменил убитого Столыпина, которого откровенно не любил, а Маклакова как раз Столыпин стал продвигать — может, есть тут какая-то связь?

Именно Коковцов стал распространять мнение о новом министре внутренних дел как о некомпетентном авантюристе с примитивным политическим мышлением. Он же, Троицкий был в том уверен, пустил в ход мерзкий анекдот: будто бы Маклаков добился расположения императора, изображая перед царской семьей «прыжок влюбленной пантеры», что было отвратительной ложью.

Может, целью является как раз министр внутренних дел?

Как это будет выглядеть, если в ходе торжественного мероприятия совершится удачное или неудачное — в данном случае это неважно — покушение на Николая Второго или, что еще страшнее, на членов его семьи? Сам император, дед которого был убит террористами, всегда допускал, что и с ним может случиться подобное, но если опасности подвергнутся его жена и дети…

Представить реакцию императора несложно. Кто отвечает за обеспечение безопасности торжеств и его лично? Министр внутренних дел, кто же еще! А подать сюда этого министра!

Допустимо ли предположить, что ради свержения неугодного Маклакова его враги могут пойти на столь беспрецедентный шаг?

Не чересчур ли даже для всесильного Коковцова?

Ведь в этом случае очевиден выпад и против Николая Второго.

Маклаков был личным выбором государя, и сделал он его как раз после того, как черниговское земство завалило императорскую канцелярию жалобами на произвол Маклакова и требованиями его отставки. Дошло даже до забастовки уездных предводителей дворянства! Государь поступил мудро: дабы остудить страсти, освободил Николая Алексеевича от должности и почти сразу назначил управляющим делами министерства внутренних дел, что фактически означало исполнение обязанностей главы ведомства.

Последней каплей стало то, что именно в день опубликования Манифеста о праздновании юбилея дома Романовых Маклаков был окончательно утвержден в должности министра. Это взбесило его противников окончательно.

И все же… все же… Не настолько глуп Коковцов, чтобы прямо явить свои намерения. Да и стоит ли так рисковать ради низвержения неугодного министра?

Есть и еще одна версия, равно безумная и допустимая. Маклаков, так же, как Столыпин, крайне негативно относится к Распутину. Ходили же слухи, что именно «дорогой друг» императрицы, провидец и целитель, имел к убийству Столыпина прямое отношение. Разумеется, дальше слухов дело не пошло, но уж больно упорными они были.

Не случилось ли и нынче нечто подобное?

Мог ли старец иметь отношение к событиям в Костроме?

Эта мысль напугала Троицкого. Нет, этого быть не может! Для Распутина царская семья — охранная грамота на все случаи жизни и индульгенция от всех грехов. А грехов тех немало! Не стал бы умный и хитрый старец пилить сук, на котором устроился с таким комфортом.

Захар еще долго убеждал себя, что Правовед вовсе не глава заговора, возможны десятки других вариантов, но так и не убедил.

Более того: чем активнее он уговаривал себя, тем яснее становилось, что за всем стоит именно Василий Алексеевич Маклаков и с ним еще двое, личности которых придется установить, хотя было ясно, что всех их объединяла принадлежность к масонам. Знаки рядом с фамилиями не оставляли в этом сомнений.

Что ж. Масоны и не такие дела проворачивали.

Это было ужасно, но это было очевидно.

Вот почему замолчал министр, вот почему перестал выходить с ним на связь.

Он тоже ЭТО понял.

Захар все мерил и мерил комнату шагами, и у Грушки от переживаний за него уже выступили слезы. Она даже решилась постучать и подняла кулачок, но дверь внезапно отворилась, и отец Антоний, кивнув, словно не было ничего обычнее, чем то, что она дежурила под дверью, произнес:

— Отправить телеграмму сможешь?

Обидеться Грушка не успела. Кинувшись к столу, он написал на листке несколько слов и, протянув ей, сказал:

— Поторопись.

Грушка невольно бросила взгляд на листок.

«Санкт-Петербург Набережная реки Фонтанки дом пятьдесят семь Маклакову Жду два дня дом Московской» — вот что было там написано.

Текст ничего ей не объяснил, но и не напугал.

Было бы хуже, если бы он написал: «Выезжаю ждите целую».

Тогда бы она сразу поняла, что ее жизнь кончилась, а так… еще неизвестно.

Грушка побежала давать телеграмму, а Троицкий отправился к Киселеву, который от хорошего ухода стал наконец поправляться. Тело страхового агента крепло день ото дня, но память возвращалась медленно. Из интересующего Троицкого выяснилось только, что о зашитой в подкладку записке Киселев не знал.

Что ж, агент чист, и это хорошая новость. Одним подозрением меньше.

Через два дня Захар должен встретиться с Маклаковым у Михиных, ну, а если тот не появится…

Значит, все еще хуже, чем он думал.

Николай Алексеевич приехал ранним утром и ждал Троицкого в беседке за домом. Поздоровались за руку.

— Что сам не приехал? Меня зачем вызвал? Есть причина?

Троицкий не был удивлен тому, что Маклаков изображает неведение, и ответил в тон:

— Причина? Причина есть. Как не быть! Семеро террористов, замышляющих убийство императора и всей фамилии.

Маклаков поставил чашку и повернулся к нему всем телом.

— Уверен?

— Так же, как и вы, Николай Алексеевич.

— У меня нет таких данных.

— Есть, господин министр, есть. И, можно сказать, из первых рук.

— Господин Троицкий, Господь с вами! Что вы несете? Откуда, черт возьми!

Троицкий уселся напротив и посмотрел министру в глаза.

— Я знаю, кто инициатор заговора. Это некий Правовед. Его настоящее имя…

— Не утруждайся, — резко прервал Маклаков.

Молчание было долгим. Троицкий сделал над собой усилие, чтобы не заговорить первым.

— Когда вы узнали? До или после моего отъезда?

— Не перегибай, Захар. Посылая тебя, я был уверен, что речь идет о пропаже золота, не более. Все вылезло, когда я начал тайно, никого не привлекая, вести расследование в отношении страхового общества. Начал с Ромашова, а там докопался и до Василия.

— И прервали общение со мной.

— Я считал, что так будет лучше. Ты занимаешься пропажей саквояжа, я — террористами. Революционеры… Для тебя это было бы слишком. Я предпринял все возможные меры: усилил охрану объектов, свиты императора, его самого, наводнил город агентами, военными, черт знает кем.

— Вы говорили с братом?

— Да.

— И только?

— Что, по-твоему, я должен сделать, арестовать его? Что это изменило бы? Он сказал, что стрела уже выпущена, и он не в силах ничего изменить.

— Он — нет, а вы можете.

— Что тебе удалось выяснить?

— Не только выяснить, но и предотвратить убийство императора. Это была основная часть замысла.

Троицкий коротко рассказал о том, что случилось за последние десять дней.

— Так это Стрелецкий? Кто об этом знает?

— Никто.

— Хорошо. Огласка подобного рода сейчас ни к чему. Но это не конец, ты сказал?

— Как только все случилось, я понял, что возвращаться на конспиративную квартиру нельзя. Они обо все догадаются. Я сумел уйти и залег в берлогу.

— Место надежное?

— Более чем, — ответил Троицкий и неизвестно чему улыбнулся.

— Террористы все еще там?

— Нет, разумеется. Съехали, как только поняли, что Стрелецкий, я и взрывное устройство исчезли. Новое место обитания мне неизвестно.

— Что предлагаешь?

— Члены группы активно разыскивают Стрелецкого и меня заодно. Кроме того, от своего замысла они не отказались. Даже если большой взрыв не случится, у них достаточно возможностей, чтобы устроить несколько поменьше. Кроме императора есть и другие заманчивые цели. И все они через два дня будут здесь.

— Так. Продолжай.

— Члены террористической группы активно передвигаются по городу: изучают подходы к местам, где будут проходить празднества, количество жандармов на том или ином участке, чтобы учесть все нюансы.

— Фанатики.

— Не только. Часть золота они должны забрать за работу.

— Кто еще задействован, знаешь?

— Не всех.

Троицкий положил перед Маклаковым записку, найденную под подкладкой.

— Я так и не выяснил, кому она предназначалась, но кое-что очевидно. С — это Стрелецкий, П — Порох, он готовил взрывные устройства. Кто такие Е, Л и К — неизвестно. У — непосредственные участники теракта.

— Ого!

— Их семеро. На брата не так и много. Большая часть — на оружие и тротил. Его заранее заложили в фундамент монумента.

— Каким образом?

— Некоторые из террористов смогли попасть в группу рабочих на строительство.

— То есть подкупили начальника и смотрителей.

— Не сомневаюсь, но с этими будете разбираться сами. Как и с неким Садовником, который завербовал Ирэн, с теми двумя, что указаны в записке, и с местными властями.

— После завершения мероприятия нас ждет трудная работенка, — кивнул Маклаков.

— Сейчас главное — найти семерых членов группы. Я составлю словесные портреты и в сопровождении опытных агентов, которые еще не примелькались, стану передвигаться по городу.

— Тебя же в два счета узнают.

— Придется рискнуть.

— Я должен предупредить губернатора и градоначальника, иначе они просто умоют руки. Пусть подключаются.

— На это я и рассчитывал, посылая телеграмму. Удочкой террористов не поймаешь, нужна сеть.

— По-твоему, в аппарате губернатора тоже есть подкупленные?

— Практически наверняка в полиции террористов кто-то страховал. Уж больно уверенно себя чувствовали.

— Действовать начну немедленно, но…

Маклаков взглянул на Захара и отвел глаза.

Троицкий посмотрел на его помертвевшие черты, и в один миг перед ним встало лицо отца, когда тот узнал о смерти Пети. И когда умерла матушка, которую он обожал. И когда Тане в зале суда зачитали приговор.

Он бы отдал все что угодно, лишь бы не видеть отцовских глаз, какими они были тогда.

— У нас был серьезный разговор с братом. Я сказал, что государству нужны люди, подобные ему: образованные, широко мыслящие. Василий лишь рассмеялся надменно и ответил: когда якобинский суд вынес смертный приговор Лавуазье, тот пытался апеллировать к тому, что является всемирно известным ученым. «Мсье, революции не нужны ученые!» — равнодушно возразил судья. Это возмутило меня. Россия не Франция, и якобинские принципы — скорее прерогатива революционеров. Не удивлюсь, если им ученые не будут нужны. Уж больно их методы дикарством попахивают.

— Что он ответил?

— Террор — не дикость, а высшая форма справедливости! Если Господь не отведет пулю, даст сему свершиться, значит, это и была его воля!

— Где ваш брат сейчас?

— Вмешиваться он не станет. Я предупредил, что в этом случае ничем помочь не смогу.

— Он в стране?

— На пути в Швейцарию.

Собравшись с силами, министр посмотрел Захару в глаза.

— Я знаю, ты меня понимаешь, как никто. Если есть хоть малейшая возможность его спасти, я это сделаю.

— Если мы сумеем предотвратить преступление, я не стану этому препятствовать.

— И ни один человек…

— Можете на меня положиться, Николай Алексеевич.

Он ни словом не обмолвился о Тане, но по глазам Маклакова видел: тот помнит об этом.