В питейном заведении

Утро не принесло ничего нового. Память к Киселеву не вернулась, а пребывание батюшки в больнице выглядело неуместным. Как бы излишнее самаритянство не вызвало вопросы у врачей.

Однако оставлять Киселева без присмотра неразумно. И даже опасно. Нельзя исключать, что страхового агента ищут. Революционерам он нужен так же, как ему, а уж о тех, кто прикарманил золотишко, и говорить нечего. Им Киселев тоже нужен позарез, но только мертвым.

Придумать удобоваримый способ обезопасить Киселева отец Антоний не успел.

За него это сделала Грушка, явившаяся спозаранку с готовностью услужить всем, чем только возможно.

В ней было столько рвения, таким азартом горели ее круглые карие глаза, что отец Антоний даже испугался: как бы девчонка не сообразила больше, чем должно.

Однако других вариантов все равно не предвиделось, поэтому, дав послушнице несколько наставлений, отец Антоний оставил ее подле кровати Киселева и ушел, не дожидаясь появления больничного персонала.

Следовало вернуться на пристань и начать все сначала, только не господином, как в прошлые разы, и уж тем более не в рясе. Выйдя из больницы, Троицкий подозвал стоящий неподалеку закрытый тарантас и велел везти себя на блошиный рынок, открывающийся затемно.

Из тарантаса он вылез уже без рясы, вернулся с кульком, а расплатился с извозчиком, выглядя чистым пролетарием: в потертой тужурке и заправленных в сапоги видавших виды штанах.

Меланхоличного вида извозчик принял деньги, цокнул лошади и покатил искать новых клиентов. Троицкий позавидовал ему. Вот кого не трогают перипетии суетной людской жизни. Сидишь себе на облучке и ждешь, когда найдется желающий прокатиться. Высадил одного, посадил другого и плевать тебе, что сел батюшка, а вылез рабочий. Красота!

На пристани уже вовсю толкался народ. Встав в сторонке, Троицкий стал выбирать, с кем потолковать. Подходить к тем, с кем говорил раньше, нельзя, вмиг донесут кому следует. Значит, надо искать новых собеседников, не встречавших его раньше.

Чуть вдалеке от толпы закинул удочки в воду тщедушный мальчонка, по виду — из нищенствующих. То, что надо, решил Троицкий.

Окликнув его, Захар начал без лишних заходов.

— Заработать хочешь?

Мальчонка взглянул недоверчиво и, сплюнув сквозь зубы, ничего не ответил.

— Я серьезно.

— Если стырить чего, то проваливай. Я не по этой части.

Ого! Нищий, но честный, значит?

— Я тоже не по этой. Человека ищу. Родственника. Пропал, понимаешь, третьего дня. Где-то здесь. Может, видел?

— Может, видел, может, нет, — осторожно ответил мальчишка, но взглянул с интересом.

— Он на пароходе пришел. «Пушкин» называется. До Костромы доехал и с концами. Вот ищу теперь.

Мальчишка, тертый калач, и бровью не повел, только переложил удочку из одной руки в другую.

— Так что? Слышал чего-нибудь или видел?

— Не-а. Не видел. На было меня третьего дня. В другом месте рыбачил.

— Не поможешь, значит? Даже за четвертак?

— Да хоть за полтинник. Знал бы, сказал. Задаром денег брать не буду.

— Ну, ладно. Прощевай тогда. Пойду дальше удачи искать.

С сожалением вздохнув, Троицкий двинулся к пристани, чувствуя, как глаза мальца буравят ему спину.

Далеко не ушел. Пристроился за ближайшими кустами и увидел, как пацаненок, посмотрев по сторонам, быстренько смотал немудреные снасти и, подтянув штаны, припустил в сторону Молочной горы, ведущей от пристани к торговым рядам.

Вообще-то улица называлась Екатеринославской. Молочной горой спускавшуюся к Московской заставе короткую улицу называли местные. Троицкий, бывавший в Костроме, знал, что название появилось благодаря многочисленным торговкам молоком, сыром и сметаной, каждое утро переправлявшимся через Волгу из правобережных сел и располагавшихся вдоль склона. Поднимаясь вслед за мальцом по выложенному крупным булыжником пологому подъему, Троицкий вдыхал приятный кисловатый запах, напоминавший о тульском имении бабушки, куда в детстве по совету докторов его каждое лето отправляли родители.

До рядов, однако, мальчишка не дошел. От часовни Николая Угодника свернул к двухэтажному зданию, которое в народе называли «Колпаки». Троицкий решил, что паренек направляется в чайную Общества трезвости — смешное заведение, где спиртное подавалось в чайниках, — но тот, зыркнув по сторонам, остановился у входа в торговую биржу. Через минуту к нему вышел человек, они поговорили, и мальчонку… впустили внутрь.

Ничего себе расклад! Это что же за нищие такие? Ходят в торговые биржи, словно к себе домой!

Попасть туда же самому нечего было и мечтать. Пролетариям в таких местах не рады.

Захар решил ждать снаружи, сколько бы ни потребовалось, и, зайдя за ближайший угол, подпер стену плечом.

— Мужчина, прикурить даме не дадите?

Обернувшись, Троицкий увидел испитое лицо и торчавшие паклей давно нечесаные космы. «Дама» была навеселе с утра — или еще с вечера — и на ногах держалась нетвердо. Лет ей было далеко за сорок или даже за шестьдесят. У проституток со стажем — не разберешь.

Троицкий посмотрел по сторонам.

— Прикурить не дам. Нету. А водочкой угостить могу.

Не ожидавшая столь щедрого предложения, «дама» растопырила глаза.

— А не врешь, мил человек?

— Пойдем со мной и увидишь. Вон трактир напротив. Открыт, кажется.

— Открыт, а как же, — засеменила рядом проститутка. — Они с ночи не закрывались. Знают, как хорошим людям тяжко по утрам бывает.

— Хорошим завсегда тяжко, — согласился Троицкий, галантно пропуская «даму» вперед.

Он сел так, чтобы видеть вход в биржу. Его новая подруга заказала водки.

— Поесть возьми, — подсказал Троицкий. — Да не боись. Я плачу.

Проститутка была голодна и за три минуты съела все, что принес половой. Троицкий попросил для нее еще, а себе заказал чаю, расплатившись наперед.

При этом он не спускал глаз с двери, куда зашел мальчишка. Непростой, видно, мальчик, если так долго торчит в столь важном месте.

Стоило об этом подумать, как пацан показался в дверях и, посмотрев по сторонам, не торопясь, двинулся в сторону пристани. «На пост вернулся», — догадался Троицкий.

Значит, следить за ним незачем. Торопиться тоже.

— А ты откуда такой щедрый взялся? — принимаясь за новую порцию еды, неожиданно заинтересовалась его новая знакомая.

— Из Ярославля.

— Да ну? — подняла выщипанные брови «дама». — А у нас чего забыл?

— Брата ищу. Ехал на пароходе в Нижний, да не доехал. Говорят, в Костроме пропал, — выдал заготовленную версию Захар.

— Это который с «Пушкина», что ли?

Настал его черед таращить глаза.

— А ты откуда знаешь?

— Так я там была.

— Где там?

— Да на дебаркадере.

— Ночью?

— Ну да. Зашла дружка проведать. Он там работает.

— И что ты видела? — чувствуя зарождение охотничьего азарта, вкрадчиво поинтересовался Троицкий.

— Больше слышала. Пароход задержался с отплытием, дружок мой был занят. Ну, я отошла покурить к бортику. Вдруг слышу где-то сбоку — бах! Потом — бултых! Любопытство меня взяло. Я быстренько туда. Вижу, мужичок какой-то лезет с парохода на дебаркадер.

— В руках у него что-то было?

— Да вроде ничего. Точно. Руки свободные.

— Ну и?

— Ну и все. Он перелез и на пристань пошел, а я к дружку вернулась.

— И больше ты его не видела? Того мужичка?

— Так это твой брат, что ли, был?

— Не знаю. Может, и он.

— Если он, то не завидую.

— Почему? Если ты его видела, видели и другие!

— Да не в этом дело. Кукукнулся твой братец. С ума съехал.

— С чего ты взяла?

— Он тут еще два дня ошивался. Все в воду лез и бормотал чего-то. Мужики стали гнать — не уходит. Глаза безумные. Точно говорю: рехнулся. Непонятно только, что с ним такое приключилось, раз голова уехала.

— Он вообще-то нормальный был.

— Ну, не знаю. Нормальный не станет волосы на себе рвать непонятно зачем.

— Может, потерял что-то? В воду уронил. Вот и остался, чтобы найти.

Проститутка задумалась, а потом махнула рукой.

— Может, и уронил. Тяжелое что-то. Бах был сильный, как будто булыжник здоровый упал.

И вдруг, отставив рюмку, выпучила глаза.

— А вдруг это утопленница была, что давеча нашли? Выходит, он ее и утопил?

Вот чертова баба! Пьяная, а соображает!

— Чего же он тогда в воде искал? — возразил Троицкий. — Не ее же?

— А кого тогда?

— Уж точно не утопленницу. На каторгу попасть никому не охота.

— Это нормально. Безумным все нипочем! Мало ли что ему привиделось!

— А где он сейчас, этот мужик, не знаешь? — решил увести собеседницу от скользкой темы Троицкий.

— Да кто его знает. — Она равнодушно пожала плечами в старенькой жакетке. — Здесь больше не появлялся. Помер или прибили. Уж больно бесил всех своими выходками.

— А кого именно он бесил? Знаешь их?

— Кое-кого знаю, только спрашивать у них не советую, — придвинувшись и обдав его застарелым перегаром, понизила голос «дама».

— Это почему же? За спрос денег не берут.

— Другие не берут, а эти могут, — авторитетно заявила собеседница.

— Да кто эти-то?

— Не ори. Тут и стены уши имеют.

— Да хватит пугать. Говори, если знаешь.

— Видела, что подходили к нему люди Лошадника.

— А это что за хрен с горы?

— Не слыхал? Повезло тебе. Лошадник — не потому, что лошадей любит, а потому, что нравится ему людей лошадьми топтать.

— Это как?

— Да так. Загонят его молодцы какого-нибудь бедолагу, а потом конями насмерть затопчут. Развлечение такое у него, стало быть.

— И он еще не на каторге?

— Ха! На каторге! Сказанул тоже! Кто ж его посадит, ежели он самому Бакшееву родной племянник со стороны жены!

— А Бакшеев…

— Начальник таможенной заставы.

Этого типа Троицкий не знал, зато ему было известно, что таможенная застава, взыскивающая пошлину с проплывающих по Волге судов, находилась там же, где коммерческая биржа.

Так вот куда прибежал пацан!

Захар с благодарностью взглянул на с аппетитом закусывающую «даму». Как бы только словоохотливость не довела бабенку до дурного. Если выложила такие сведения первому встречному, об этом скоро станет известно плохим людям. Например, тому же Лошаднику.

— Тебя как зовут? — обратился он к собеседнице.

— Зови, как хошь. Хоть Венерой Милосской, — громко чавкая, разрешила она.

Ишь ты! Да мы не чужды искусству!

— А в миру?

— Варькой. Варькой Синягиной.

— Вот что, Варвара. Ты об этом мужичке, что пропал, больше никому не рассказывай. Не дай бог, узнают люди Лошадника, что ты чего-то видела или слышала, несдобровать тебе.

И поднажал для полного осознания:

— Родные есть?

— Сынишка. У мамки моей живет.

— Вот и подумай о них. Как они без тебя останутся?

Глаза женщины наполнились слезами.

— Да что ты меня такими страстями пугаешь!

— Не пугаю, а предупреждаю. Хорошая ты баба Варвара. Жаль будет, если через свою болтливость пропадешь.

— Правда, что ли?

— Святая правда. — И добавил душевным голосом: — Береги себя, Варвара.

Сказал и пошел прочь, думая уже о другом.