Золото, где ты?

Ночью она в самом деле не сомкнула глаз ни на минуту.

В палате, забитой до отказа, было душно и муторно от храпа и бормотания страдальцев. Табуретку Грушка придвинула к кровати и уперлась в нее спиной, однако это не помогло, только хуже стало: заныло избитое тело, к ночи вспомнившее о своих обидах. Но не спала она не из-за многочисленных неудобств. Ее мысли занимал отец Антоний.

Потрясение, вызванное тем, как удивительно легко ему удалось сделать то, что не смогли доктора, было настолько сильным, что она никак не могла прийти в себя. Если бы не отец Антоний, ее синюшный болезный был бы уже на том свете! Батюшка спас его так же, как Христос Лазаря! А как он сокрушил пьяных мужиков там, на площади? Это же подвиг просто! Никого не убоялся и всех победил! Прямо Кутузов! А как утихомирил родственников усопших? Только слово молвил, и все его послушались! Иоанн Златоуст, не иначе!

Возбужденная сверх меры своими восторгами Грушка вставала и принималась ходить по палате. Двенадцать шагов до двери, двенадцать до окна.

Ей очень хотелось пить, но покинуть пост она не смела. Голод ее не мучал, хотя с утра она успела съесть только постную кашу на воде, запив стаканом несладкого чая. Пасха в этом году была двадцать седьмого апреля, но в монастыре пост словно не заканчивался никогда. Во всяком случае послушниц держали в черном теле. Желудок, привыкший голодать, давно съежился до размеров кусочка хлеба, им и бывал сыт.

Интересно, а чем питается отец Антоний? Неужели ест, как обычные люди? Или таким, как он, нет нужды заботиться о хлебе насущном? Духом святым сыт бывает!

Вот бы узнать, как он живет, в снятом жилье или в своем доме. А семья у него какая? Жена есть? Он не монах, стало быть есть. Интересно было бы на нее посмотреть, Красивая, наверное, ему под стать!

Размечтавшись, Грушка не услышала, как потихоньку отворилась дверь палаты, осторожно ступая, вошел человек, сел позади нее на край кровати и, наклонившись к самому уху, прошептал:

— Проспишь неприятеля, солдат.

Вздрогнув так, что табуретка крякнула, Грушка вскочила и уставилась на отца Антония.

— Вы? Вы? — только и смогла выдавить.

— Я, я, — кивнул он и, кажется, улыбнулся.

Поверх рясы отец Антоний накинул белый халат, который топорщился за спиной и делал его похожим на ангела. Прямо как крылья херувимские!

— Что вы здесь делаете? — в восторге спросила она.

— Решил проверить, как справляешься с заданием.

— Я не спала.

— Я так и думал.

— Я не спала. Я… мечтала.

— Мечтательница, значит. Похоже, так и есть.

— А вы не мечтаете? — обиделась задетая его небрежным тоном Грушка.

И услышала неожиданное:

— В данный момент как раз мечтаю.

— О чем же?

— Чтобы наш синюшный болезный открыл глаза и заговорил.

Ей стало любопытно.

— А вам зачем его разговоры?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

«Не скажет», — поняла Грушка, но обижаться не стала.

— Мне кажется, он уже не в коме. Просто спит. Отсыпается, — сообщила она.

— Думаешь? — недоверчиво глянул отец Антоний.

— Сами посмотрите. Даже сейчас видно, что лицо расправилось, посвежело, и синева уходит. Дыхание, опять же, выровнялось. Пульс не прерывистый. И тело расслаблено, а раньше он как струна был и все время дергался. Кризис миновал. Теперь на поправку пойдет.

— Киническая картина описана довольно подробно, — подытожил он насмешливо, но взглянул на нее иначе.

Грушке показалось, что с некоторым уважением.

Она выпрямилась, вдохновившись, и уже собралась спросить, где он научился людей лечить, как вдруг болезный шевельнулся и мотнул головой. Они с батюшкой, не сговариваясь, склонились над ним и затаили дыхание. Больной кашлянул раз, другой и открыл мутные глаза.

Грушка хотела поинтересоваться, как он себя чувствует, но батюшка неожиданно стиснул ее руку, заставляя молчать, и спросил сам:

— Как вас зовут?

Больной повел глазами и с трудом сфокусировал взгляд на их лицах.

Отец Антоний повторил вопрос.

Тот прокашлялся, собираясь с силами, и тихо ответил:

— Аникей, — помолчал и добавил: — Киселев.

Пальцы отца Антония разжались, отпуская ее ладонь, и Грушка вздохнула с сожалением. Такая теплая.

— Вы помните, что с вами случилось, Аникей? — продолжал отец Антоний, словно забыв о ее присутствии.

Киселев взглянул с тревогой, но белый халат его успокоил.

— Не все.

— А что помните?

— Пароход. Я на нем плыл.

— Так. А потом?

Киселев поднял слабую руку и потер лоб.

— Не помню. А что со мной? И где я?

— Вы в больнице.

— Я заболел?

— Да. Но теперь поправляетесь.

— Я не помню.

— Это не страшно. Память вернется. Надо подождать.

— Может, водички? Или кисельку? — не выдержав, вступила Грушка.

Киселев нашел ее глазами и слабо улыбнулся.

— Простите, — смутилась она.

— А чаю можно? Сладкого?

Грушка взглянула на отца Антония.

— Можно, — разрешил тот.

Вскочив, она помчалась к дежурной сестре за чаем.

Господи, вот счастье-то! Очнулся! Жив!

Сделав два глотка, Киселев отвел ее руку, уронил голову на подушку и закрыл глаза.

— Слабый еще, — пояснила Грушка.

Отец Антоний задумчиво кивнул и вдруг спросил:

— Ты в монастыре сказалась, что останешься?

— Да когда? — удивилась она. — Вы же велели с места не сходить. Вот я и не сходила.

Он то ли вздохнул, то ли нет, но после велел немедля бежать в обитель и ложиться спать.

— Да не хочу я!

— Накажут.

— Ну и пусть!

Она хотела добавить, что ей не впервой, но остереглась. Подумает еще, что она безбашенная или вообще сумасшедшая! Не хочется совсем уж свое реноме портить!

Когда-то она неплохо говорила по-французски. Матушка учила. Теперь все забылось почти, но иногда, нет-нет да и всплывет в памяти какое-нибудь слово, вроде этого «реноме». Вот умора! Послушали бы в монастыре!

Грушка очень хотела остаться, но отец Антоний был неумолим и отослал ее прочь.

Она ушла с тяжелым сердцем. Не потому, что боялась наказания за отлучку. Было обидно, что батюшка так равнодушно отказался от ее помощи. А ведь это она привела его к болезному!

А, кстати, почему Киселев так его интересует?

Додумать эту мысль она не успела. Впереди показались купола монастыря.

Оставшись один, отец Антоний устроился возле кровати поудобнее и, достав книжечку, стал писать донесение для Маклакова.

Итак, Киселев жив. О том, что случилось, ничего не помнит. Если золото и было при нем, то теперь оно уж точно пропало. Отняли? Кто?

Девочка из монастыря рассказала, что Киселев рвался искать что-то или кого-то. Должен, мол, найти. Скорей всего, речь шла не о людях, а о саквояже со слитками. Тогда, возможно, не отняли, а потерял. Где и когда? Можно предположить, что во время драки с Амалией саквояж свалился за борт вместе с ней. Что мог сделать Киселев? Продолжать поездку стало невозможно. Груз он не уберег, следовательно, ехать дальше не может. Да и под суд отдадут за утерю. Или сочтут его виновным. Именно так и он подумал. Тогда что? Решил остаться и искать? Где? В воде. Там, где саквояж упал. Логично? Вполне. Ну, остался. Что дальше? Не в гостиницу же пошел. Наверняка ночевал на берегу, а утром попытался найти потерянное. Когда, бишь, его мужики били? Два или три дня прошло с пропажи саквояжа? Четыре. Значит, успел глаза намозолить местным. Он мокрый был, точно, а врач обнаружил сильную простуду. До пневмонии дело не дошло, значит, в майской воде долго валандаться не пришлось. Что же саквояж? Нашел он его или нет? А если нашел? Тогда там его и отобрали местные, стали уходить, он — за ними. Настиг у торговых рядов, они его избили. Вроде получается. Нет, не получается. Саквояж — не иголка, в кармане не спрячешь. Не было там саквояжа, значит, ушел другой дорогой. Мужики успели его передать. Кому?

А если Киселев сам его спрятал, чтобы потом воспользоваться? За ним следили, тайник обнаружили, саквояж забрали.

Все одно к одному. Нет у Киселева золота, и где оно, он не помнит.

С местными отец Антоний говорил, и не раз. Прощупывал на предмет саквояжа, но ни разу не почувствовал, что потянул за ниточку. В себе он уверен, если бы кто-то что-то знал, учуял бы. Выходит, не с теми разговаривал. Или же тот, кто взял золото, не из местных. Или из местных, но из тех, о которых все слышали, но никто не видел.

Ясно одно — у золота появился новый хозяин.

А что же господа политические? Если бы золото было у них, давно бы перестали за ним следить, занялись делами поважнее. Подготовкой теракта, например. Они, выходит, тоже с носом остались. Амалия саквояжа не принесла, а тут он в городе нарисовался, вот они и всполошились. Теперь им, правда, известно, что она утонула. Но что это меняет? Да ничего! Цели политической борьбы остаются прежними, как и средства их достижения. Если они получили задание убить кого-то из Романовых или же самого государя, то не остановятся ни перед чем. И что это означает в переводе на язык террористов? Они тоже ищут треклятый саквояж. Догадались, мерзавцы, что он где-то тут осел, и теперь идут по следу, как стая волков. Насчет его миссии они тоже сообразили. Он — конкурент, следовательно, за ним надо установить тотальную слежку — вдруг выведет на золото, — а если не получится, убрать.

Выходит, вовремя он испарился. Впрочем, вряд ли маскарад будет выручать его долго. Террористы — тертые ребята. Сами не хуже умеют маскироваться. День — два, и вычислят.

Ладно, с этим разберемся.

Теперь посмотрим на картину в целом.

На золото открыто три рта: нынешний хозяин, господа революционеры и он сам.

А это неплохо. Три всегда лучше, чем два, если ухитриться третьему натравить двух друг на друга.

Поднявшись, отец Антоний отошел к окну, разминая затекшую спину.

А славная девчонка эта Груша. Через час до начала ранней службы надо позвонить матушке Сусанне и наговорить кучу комплиментов за успехи в воспитании послушниц. Хоть этим отблагодарить девочку.