Как отряд ушел и нам, женам большевиков, оставаться-то неловко, мы похватали ребятёшек и кой-чего доброе и ушли в лес — от белых скрываться. Я сестрина сыночка на руках несла. Махонький был. Мать его от тифа померла, ну, а он мне остался. Молочком его поила. Несу дитёнка, а сама думаю: «И чем я его поить буду, в лесу-то? Некому и хлебушка принести, а то молока».
Отца-то моего в шахте под землей привалило — черного всего отрыли. Я тогда девчонкой была. А про мужа, как его убивали, сказывать не буду. Горько помнить-то. А тут на тебе — сынишка четырнадцати лет к партизанам-то прильнулся. То ли погиб где своей смертью, то ли белые его убили. Так и ушел. Одна я. Только и жизни, что дитёночек.
А он и стал помирать. День за день помирает. Слабенькой-то — и не кричит, не плачет, а только губками шеве́лит. Кушать просит. Ему бы молочка маленько. Губки синие стали. Ну, и отошел. Подержала я его возле груде́й, — не шеве́лится. И холодный. Я ямку стала рыть, — рою, а бабы — кричать: «Что же ты возле нас-то роешь? Мы-то живые!» А я думаю, что живой, что мертвый, — все одно. Ну, и закопала тут. А как закопала, — ну, прямо, каменная стала. Вот, как камень, хожу, лежу, — а самой ни по чём интересу нет. И скажи, хоть бы тебе слезиночка одна! Вот так и хожу.
Потом белые ушли. Бабы в село ворочаются. Мне-то все одно, и я иду с ними. Пришли в село. Говорят, наши беляков гонют, а мне интересу нет. В избу зашла. А хоть заходи, хоть нет, — надо ли? — и не рада, что домой пришла, не плачу, что одна-одинехонька в свете осталась.
Ну, а тут отряды наших партизан в село входят. Слышу: песню поют. Выйти из избы или нет? Все одно, встречать некого.
Бабы выходят. Вышла и я. Только тяжело себя нести, каменную-то. Вижу, идут партизаны. Черные, ободратые, грязные… Идут… Винтовочки у них. Идут рядками и песню поют:
За власть советов…
Ровно так идут и ногами голыми по земле топают. Опять слышу:
Смело мы в бой пойдем
За власть советов
И, как один, умрем
В борьбе за это.
Слушаю. И так это хорошо стало мне, ну, прямо, слова нет! Легкая стала я. А слезы-то сами по лицу бегут, моют лицо мое… И стою я, а сама думаю: «Коленьку моего замучили… А сыночек-то мой где?» Сама слезами обмываюсь… И хорошо мне, радостно. Легкая я стала.