В конце прошлого года Каслинский завод послал людей в Москву выбрать художественное литье для Парижской выставки.

Послали четверых: скульптора Николая Николаевича Горского и трех мастеров-старичков — меня, Михаила Васильевича Торокина и Дмитрия Ильича Широкова.

Приехали мы в Москву, а там устроили нам совещание со скульпторами. По правде сказать, не совещание было, а бой. Скульпторы нас спрашивали:

— Как вы отливать будете наши модели?

А мы отвечаем:

— Очень просто. Набьем, отольем и прочеканим, как полагается.

Скульпторы говорят:

— Этого нельзя, чтобы вы чеканили наши модели. Вы исказите наши лепки. Такого начеканите, что потом и не разберешь…

Тут мы стали им доказывать, что их точка зрения никуда не годится. Нельзя выпускать вещи без чеканки. Художник может недоглядеть что-то там или недоработать. Ну, а мы подправим в модельке. Мелкие, конечно, черточки, волосок какой, скажем…

Скульпторы с нашим мнением не соглашаются.

— Не подправите, а исказите вы, — это говорят так скульпторы.

А мы на своем стоим. Я говорю:

— Мы — практики-натуристы. Мы берем с натуры, а не из головы. Значит, природу мы не искажаем. Вот, например, лошадь. Одно дело — лошадь породистая, выездная, скаковая или беговая. Другое дело лошадь простая, рабочая, крестьянская. Это дело скульптора — выразить ту или другую свою мысль. Но отделка, мелочи — это дело чеканщика. Если лошадь, — говорю, — породистая, беговая, то ее чистят, приглаживают. Шерсть у нее гладкая, — волос к волосу правильно лежит. Но даже у такой лошади в паху, например, шерсть не такая, как на спине. В паху шерсть вихорками. Или щетка возле копыт. Волос на щетке жесткий, длинный. Надо сделать его. Это — дело чеканщика. А у лошади ломовой, рабочей, крестьянской шерсть негладко лежит, а у которой лохматится, у которой прядками. Вот мы чеканим модель лошади крестьянской. Тогда мы выходим из мастерской, остановим коновозчика. Рассмотрим, как, какими прядками лежит шерсть у лошади, и уж только тогда идем чеканить модель.

— Если, — говорю, — мы не будем чеканить, будут выходить недоразумения. Обязательно. Вот, например, есть у нас литье: дикий сибирский кабан. Ну, допустим, мы не будем его чеканить. Пусть он выйдет гладкий, без щетины. Так ведь это, — говорю, — получится не сибирский кабан, а голландская свинья. И вся работа скульптора пропадет. Мысль будет искажена.

Или, например, модель собаки. Попробуйте не чеканить модель сеттера, — выйдет ни сеттер, ни пойнтер, ни борзая, ни гончая, а просто дворняжка. Или медведь. Шерсть-то показать надо? Гладким его не сделаешь!..

Потом я привел в пример Парижскую выставку в старое время. На той выставке были наши изделия. Тогда всемирная была выставка. На выставке были скульпторы всех стран. И немцы, и французы, и русские, и голландцы, и все нации, какие только есть. И что же? Скульпторы на выставке признали нашу чеканку дополнением к своему творчеству.

Кроме этих соображений высказал я на совещании мысль, что греческая скульптура справедливо считается лучшей скульптурой в мире. А взгляните, мол, как греческие мастера отделывали свою работу? Разве нет там чеканки?

Однако, сколько я ни говорил, вижу, что часть скульпторов все же против чеканки. Они не верят нам. И здесь, как говорится, заело меня. Рассердился я.

Вспомнил всю свою жизнь. Много томов романа можно бы написать про мою биографию. С детства имел я стремление к изобразительному искусству. А осуществить это стремление не мог. При капиталистическом порядке рабочему хода не давали. Ну, я жил так, что… лучше не поминать. Все работы прошел. Шахтером был, проходчиком, колчедан в шахтах добывал. Грузчиком был. На Волге тяжести на спине таскал. Каменщиком был… Ну, и пил сильно. Последнюю одежонку, бывало, пропивал. В зиму лютую по снегу, бывало, босый да в портках одних ходил. Пьяным-пьяно. Если кто в Каслях напьется, говорили:

— Вот Мишка Глухов новый объявился…

Жена моя первая с ума сошла. Я музыкантом тогда был. Говорю: все работы прошел!..

Работаю, бывало, чеканщиком вот здесь, в Каслинском заводе, на художественном литье, увижу несправедливость какую-нибудь, ну, и пошел с завода. На Волгу или в шахту. По лесу, бывало, пьяный странствую. Искать иду жизнь хорошую.

Закат. Сквозь деревья солнце. Окраска-то, окраска-то какая!.. Вот, думаю, нарисовать бы! Да не умею. Уж до чего же любил я все прекрасное, чудесное! Пьяный, бывало, домой явлюсь, а сам дочку свою на руки к себе зову. Посажу на коленки да сказки ей рассказываю. Хоть пьяный я, а она меня не боится. Сказки мои любила… Много знал я их, странствуя по свету. Но сколько ни странствовал, а все в завод тянет.

Вот вспомнил я на совещании всю эту мою жизнь, и обидно мне стало. Как же, думаю, так? Ведь только при Советской власти я от пьянства отучился. Живописью стал заниматься. Наша власть, рабочая власть. Как же, думаю, возможно, чтобы при нашей власти наше мастерство чеканки умерло вместе с нами? Четверо, пятеро старичков нас на заводе осталось. Кадры надо подготовить из молодежи. Пусть они продолжают наше искусство. Пусть смолоду таланты развиваются, а не к старости.

И вот я так и сказал скульпторам:

— Не позволим мы, чтобы вы подготовку кадров на заводе у нас срывали… До ЦК партии дойдем, а не позволим…

В конце концов все же мы кой-чего достигли. Согласились на совещании так: Москва и Ленинград дают на выставку по два экспоната, один экспонат пойдет с чеканкой, другой — без чеканки. На этом мы согласились.

Погуляли мы после того по Москве несколько дней. Видел я картинные галлереи, музей видел. В мавзолее был. Ленина видел. Хоть глаза мне заволокло, а все-таки хорошо я видел его. И радостно было мне, что я вижу его, и жаль, что не живой он…

Ну, а потом приехали домой, в Касли. Может быть, в первый раз в жизни я вот так-то на завод возвращался — с почетом, а не с позором пьяным.

Вскоре прислали нам модели. Москвичи послали модель скульптора Андреева «Пишущий Ленин». Скульптор не успел довести работу до конца. Только в пластилине сделал. Недоработал и помер. Ясно, что при чеканке моделей мы сохраняли каждую черточку скульптора, даже если она замыслу противоречила. Нельзя иначе: последняя работа мастера. Надо сохранить потомству ее в натуральном виде.

Ну, а из Ленинграда скульптор Манезир прислал скульптуру «Тяжелая атлетика».

Тут мне пришлось поработать. Например: на голове атлета Манезир наметил какие-то квадраты. Да разве волосы квадратные бывают? Пришлось их пробрать, расчесать. Или пальцы руки, которая штангу тяжелую поднимает. В плече, предплечье, в запястье напряжение мускулов дал скульптор. А пальцы… Они на слабе держат штангу. Да разве так бывает? Мизинец из-за этой позы пальцев у скульптора вышел длиннее среднего пальца. Ногтей нету, — култышка, а не рука. Пришлось при чеканке дорабатывать. Я дал в пальцах напряжение, как полагается, — чтобы и по пальцам было видно, что тяжесть человек поднимает, а не так просто руку кверху задрал.

Отлили мы эту статуетку. Повез я ее в Ленинград.

А Манезир тут начал:

— Исказили!

Я и так ему, и этак доказываю. А он свое. Уж я перед ним палку взял, поднимаю ее, как штангу, говорю ему:

— Смотрите на мои пальцы… Ничего не действует на него.

Он все свое:

— Исказили! Протестую!

Написал он письмо директору завода.

Вернулся я в Касли. Неприятно мне все это. А директор прочел письмо и говорит:

— Как раньше чеканили, так будем чеканить и наперед.

И вот теперь мы работаем. Четыре, пять нас, стариков, на всем заводе осталось. Надо передать умение свое молодым.

Может, и не долго мне осталось жить, — седьмой десяток тяну. Смерть за плечами ношу. Скорей надо обучить молодых. И не потерплю, чтобы мешали Советской власти готовить кадры.

Советская власть — это она приучила меня бросить пьянство. Это она из меня сделала хорошего мастера.

И в заключение нашей беседы хочу я через вас громко сказать:

— Спасибо Сталину за все, что сделано для рабочего класса! Пусть он живет долгие, долгие годы!