Вот здесь, в Свердловске, то есть в Екатеринбурге, в конце города, на болоте, на Луговой улице жила семья портного Баричева. У старика было три сына. Двое старших портняжничали, а третий, младший, — Дмитрий, Митюшка — не захотел быть портным.

О нем и будет этот мой рассказ. Уже в те годы он сам определил всю свою дальнейшую судьбу и печальный свой конец.

Домик у портного был совсем малюсенький, и никаких хозяйственных построек при домике не было. И хозяйства у портного тоже не было. Ни коровы, ни лошади не было у него. Работа портняжская приносила доходы незначительные. И жила вся семья с прибыли, которую приносил огород. Грядок девяносто было у них разных овощей. Конечно, весной они нанимали людей, которые поденно ворошили землю на грядах.

Митюшке очень нравилось, когда осенью в доме бывала свежая копейка от продажи огородной продукции. Он в юности своей понял толк в торговом счастье и поэтому упросил отца, чтобы тот отдал его в ученье к гранильщикам. В то время гранильное дело приносило большие деньги тем, кто умел купить по случайности камни у хищников.

Отец согласился. Дмитрий поступил в учение к гранильщику Затыкину. Договор составили только на один год. В то время ученики обучались года три-четыре, но Митюшка не захотел такого большого срока. «Мне, — говорил он, — и года хватит. Я и за год выучусь». По договору он обязался сделать Затыкину работы в год на сто рублей. Если не сделает, Затыкин мог искать убытки с отца.

Ученик он оказался понятливый, шустрый. Он быстро понял кое-какие детали гранильного дела и через год уже ушел от Затыкина, сработав ему ровно на сто рублей. Дня лишнего не захотел Митюшка работать на Затыкина. Копейки лишней не захотел он ему выработать. И потребовал от него по контракту свидетельство подмастерья.

После того он стал брать работу у Липина. Только он брал работы у Липина столько, что одному ему никак не было возможности сработать ее. Он подыскал себе четырех однолеток недоучек, тоже гранильщиков, которые ушли от учения, и открыл у себя в домике мастерскую. А так как лета ему еще не вышли в совершеннолетие, мастерскую он завел не на свое имя, а на имя отца.

Он держал недоучек на своих хозяйских хлебах и каждую субботу оплачивал им по несколько рублей. Он вычитал с них за харчи. Сколько он оставлял себе от ихней работы, это нам неизвестно. Так проработал он несколько времени и видит, что работы прибывает. Стал Митюшка для мастерской подыскивать ученика.

Этим учеником поступил я. Мне у Баричева приглянулось жить. Отец у меня был бедный крестьянин. Семья большая. Кормить нас отцу не было никакой возможности. Даже хлеб у нас не всегда был. И ласку от родителей видели мы мало, разве только когда в люльке лежали.

Отец привел меня к Баричеву. В первый же день меня усадили за общий стол с хозяевами, и я покушал вдосталь и хлеба, и кой-чего до хлеба. Митюшка был веселый, ласковый паренек. Лет ему было в это время семнадцать-восемнадцать. Лицо у него было худощавое, но чистое и приветливое. И голос у него свежий, задушевный, товарищеский. Я остался у него жить и работать. Отец подписал контракт на три года. Я старался работать как мог, чтобы помочь отцу.

Теперь уже на Дмитрия работали пятеро: четыре горе-мастера и я. Мастера вместе с ним гранили камни, которые он приносил от Липина, а я им услужал и делал домашние дела. Старухе матери по хозяйству помогал, братьям утюги разводил. Иногда и до гранильного станочка меня допускали. А я как дорвусь до станка, работаю столько, сколько мне дозволяли. Все старался, чтобы получить деньги да отцу передать.

Через год у Митюшки насобиралось двести рублей капитала.

Однажды, в пост, в субботу к соседу приехали крестьяне. Сосед зашел к нам и говорит:

— Хищники приехали из Полдневской. Хризолит привезли. Ты бы, Митюшка, поглядел. Может сосватаю тебя.

Митюшка захватил с собой весь свой капитал и ушел. Долго его не было. Наконец возвращается. Отец сидит на катке и спрашивает:

— Купил, Митюшка?

— Купил, отец, — отвечает Дмитрий.

— Сколько?

А Дмитрий показывает два мешочка с камнями и говорит:

— Фунтов десять породы…

— Сколько дал денег, спрашиваю? — говорит отец.

— Денег? Все, отец, отдал… Отец даже ахнул:

— Двести рублей! Ах ты, господи…

А тут на разговор мать Дмитрия прибежала в избу. Поварешка у нее в руках.

— Ах, ты, — кричит, — деймон лихой! Двести рублей. Что же ты наделал? По-миру нас пустишь… Они тебя обманули… Вот я тебя поварешкой по лбу…

А Дмитрий смеется:

— Ничего, — говорит, — мать, неизвестно кто — кого…

Вот как поставил вопрос в ту субботу Митюшка Баричев. Шустрый, понятливый был человек.

Денег у него теперь не осталось. Даже мастерам своим недоучкам не дал ничего. Он им сказал:

— Ребята, я купил надежную партию хризолитов. Все деньги вложил. Дать вам сегодня ничего не могу. Значит, вы должны это понять и соблюдать нашу общую выгоду. Давайте-ка скорей переработаем сырье, а через неделю я вас отблагодарю.

И он показал им свою партию. Мастера посмотрели, посмеялись: «Выйдет ли толк?» А потом решили, что обождут денег недельку и сработают эту партию как нельзя лучше. Уж очень умел Митюшка ласково обходиться с людьми. Люди ради него старались.

Через неделю переработали мы кристаллы, которые побольше. Камень был хоть и не крупный, но чистый и красивой зелени. Ну, прямо изумруд.

В воскресенье Дмитрий забрал ограненные хризолиты и понес их на базар.

Долго он был на базаре. Отец уж нервничать стал. Сидит на катке с брюками в руках и говорит мне:

— Посмотри, Паня, не идет Митюшка?

— Нет, — отвечаю, — не видать.

Часов возле двух вдруг вижу: к нашему домику извозчик подъезжает. А на извозчике Митюшка. Я кричу:

— С извозчиком приехал!

А отец пристыл к катку и молчит.

Вскоре заходит в комнату Дмитрий. Раздевается. Не говоря ни слова, вытаскивает из кармана пачку бумажек пальца в два толщиной и говорит:

— Отдавал десятками, а получил сотнями. Гляди, отец!

Отец от восторга даже брюки с рук выпустил…

За три с половиной тысячи продал Митюшка хризолиты.

Мастера подходят, ахают.

Дмитрий послал меня за вином, пивом, закусками…

Так началось счастье Митюшки.

Вскорости, в этом же посту, к нам в избу зашел еще один хищник. Он показал Митюшке кристалл, который похитил с изумрудных копей. Дмитрий купил этот кристалл за пятьдесят рублей.

Мастера как увидели покупку, так сразу им весело стало: очень уж большой был кристалл. Они говорили:

— Капюшоном надо сделать этот кристалл. Кавалдашкой.

А Дмитрий молчал. Он не надеялся на работу своих мастеров. Он знал, что эти недоучки могут производить только низкую работу. Они, бывало, хоть и стараются сделать для Митюшки поскорее да получше, все равно у них толку большого не выходило. Если сядут искру гранить, сделают снизу две или три грани да сверху столько же и полируют. А Дмитрий знал, что в искорке полагается сделать сверху одиннадцать граней, а снизу восемь. Мастера-недоучки даже искорки не сумели сделать. Где ж им выгранить дорогой изумруд?

Митюшка отдал этот кристалл гранить хорошему гранильщику на сторону. Хоть и светловатый получился камень, не такой густой зелени, все же Митюшка продал его за пять с половиной тысяч рублей.

Так в короткое время у него обозначился немалый капитал. И тогда он приступил к постройке домика на Арсеньевской улице.

В это время он ценную работу всю стал отдавать гранить на сторону. На стороне на него работали человек тридцать.

Но и свою мастерскую он не забывал. И в новом доме работали мы с ним вместе. Хоть теперь он сам реже садился за станочек, потому что был занят покупкой самоцветов.

Жилось нам тогда у него хорошо. Кушали мы с ним с одного стола, и платил он нам жалованье аккуратно. Относился к нам добросердечно, и всегда такой ласковый, приятный. Придет в мастерскую, за плечи меня возьмет и спросит:

— Что наработал, чорт омелинский?..

И сам улыбается, да так ласково, хорошо, что рад ему сработать, сколько он захочет.

Проработали мы еще год. Сколько он заработал за этот новый год, и не знаю. Он теперь делал свои дела так, что мы не были в курсе событий. К нему теперь часто приходили хищники, купцы. Всех он лаской, обходчивостью привораживал. Он в это время покупал уже все камни, которые ему приносили. За деньгами остановок у него не было. Много покупал он тагильских хризолитов. Товару у него было столько, что на него теперь работали и екатеринбургские гранильщики и березовские, где были большие специалисты по искре.

Вот однажды в воскресенье купил Митюшка партию тагильских хризолитов. Выбрал из них один камушек и дает мне.

— Сделай бриллиантовую грань, — говорит он, — на восьмерик.

Сел я за станочек. Кристалл чистый, хороший. Цвет ясный, оранжевый. Величиной в горошину. Надо аккуратно сделать, двойные клинья надо огранить. Уж очень красивый хризолит. Начал я гранить его. Что ты скажешь! Хризолит, он мягкий. Он мягко, как стекло, должен был граниться, а этот никак не поддается. Я и так его пробовал и этак — ни туда, ни сюда. Может, думаю, кругом торцовая сторона. Непонятно. Весь круг свинцовый источил, а камню хоть бы что. Намучился я с ним. Отношу Митюшке и говорю:

— Не берется хризолит…

— Эх, ты чорт омелинский! Ничего не можешь. А ну, зови Баталова.

Позвал я Баталова, мастера. Дмитрий ему говорит:

— Прокопий, сделай этот хризолит бриллиантовой гранью, восьмериком.

Баталов взял камушек. Пошел к станку. Через полчаса приходит. Бросает на стол камень и сердито говорит:

— Точи сам. Не берет.

Митюшка молча взглянул на Баталова. Молча взял камень и сам сел за станочек. Уж он его и так точил и этак — ничего не выходит. Не берется камень. Весь круг испортил, а камень какой был, такой и есть. Не гранится. Хотя все равно и без граней блестит, чистотой сияет…

Дмитрий понес этот камень в город. Понес к Денисову-Уральскому. Жил такой художник в Екатеринбурге, большой специалист по камням. Денисов определил, что этот камень не хризолит, а алмаз. Бриллиант, большую ценность имеет.

Дмитрий продал этот алмаз сырьем, без огранки. Купил его крупный специалист камнями Неруш. Сколько он заплатил Митюшке, это нам неизвестно. Но, должно быть, немалые деньги взял Митюшка, потому, вскорости начал строить себе по соседству новый дом, тоже на Арсеньевской улице. В этом доме в мастерской нас уже работало двенадцать человек. Да на стороне на Дмитрия работало человек пятьдесят. В это время Дмитрий уже славился в Екатеринбурге как самый наилучший покупатель. Все уже шли к нему, уважая его за ласку, приветливость и за деньги.

Любили его и мы, которые работали у него. Хотя он и разбогател и уже стал прозываться не Митюшка или Дмитрий, а Дмитрий Михайлович, все же он с нами был всегда просто, как с родными. За одним столом кушал с нами, шутил и не откалывался от нас.

В этот год кончился мой контракт с ним. 20 марта 1896 года кончился мой срок, а мне жаль было уходить от Митюшки. Проработал я еще несколько дней на него. 24 марта он мне, наконец, говорит:

— Срок твой, чорт омелинский, кончился. Вели отцу зайти за тобой.

Уведомил я отца. А отец говорит:

— А куда же ты пойдешь? Дома-то и без тебя едоков много… У него-то ты жил — все же хоть когда рублишко мне давал… Поработай на него еще… Может, еще подможешь отцу.

И решили мы с отцом, что не уйду я от Баричева.

26 марта пришел отец. А Баричев приготовил закуску, выпивку. И как увидел отца, кричит своей матери:

— Мамка, тащи Панькино добро!

Узел добра принесла мать Баричева: одеяло, подушку, костюм новый, шляпу, пальто, полное приданое. И еще восемьдесят рублей деньгами.

И так я хорошо запомнил свою при том радость, что могу сейчас все сказать вам: и какого цвета одеяло было, шляпа какая была… Одеяло было серое, добротное… Шляпа черная, лента на ней шелковая, черного шелку…

Отец ему заявляет:

— Спасибо вам, Дмитрий Михайлович, что довели сына до толку. Только он уходить от вас не хочет. Он еще хочет у вас поработать.

Баричев смеется.

— Хорошо, — говорит, — тогда сходим в управу. Выправлю ему свидетельство подмастерья.

В 1897 году Баричев женился.

И тут началось такое, чего мы никак не ожидали. За женой он взял много тысяч приданого. Посуду серебряную ящиками мы в дом таскали. И как жена его въехала к нам, Баричев отделил мастеров от своего хозяйства.

Теперь он уже не садился с нами за один стол. Его жилое помещение стало недосягаемым для мастеров. И стал он нам не простой хозяин, а господин.

Однако мы думали, что это жена его предъявляет к нему требования — отделить рабочих от семейного очага. Мы на него тогда не обижались. Мы не верили, чтобы Митюшка Баричев мог оказаться подлецом.

Вскорости мне исполнилось совершеннолетие. Меня угнали на военную службу. Я проходил ее в Москве. Три года не видел я Баричева, хоть вспоминал часто. Когда кончилась служба, я из Москвы написал ему письмо, что хочу снова работать у него, да денег нет на проезд. Он выслал мне тридцать рублей и письмо, что, мол, ожидает моего приезда.

Когда я приехал, я его еле признал. Раньше он был худощавый, быстрый, а теперь стал не то что очень полный, но в теле. Сам он весь розовый, и щеки красные, как яблоко, ходил медленно и слова говорил с растяжением. И прежде чем сказать какое слово, все говорит:

— Мня… мня…

Он определил меня в мастерскую. В мастерской у него работы было много и разная. Все лучшие камни попадали теперь к нему. Кроме того, он ездил за границу, привозил камни оттуда.

В это время мастера относились к нему уже иначе, чем раньше. Уже мало соблюдали его выгоду, а каждый думал про себе. Шмуковали у него камни, как хотели.

Он с мастерами вел себя не гордо, но как чужой. Только ко мне он подходил попроще, потому что помнил мою ему работу. Однако и со мной он все же был не как прежде. Уже чувствовалось, что он человек не нашего класса, что он — барин.

В этот раз я проработал у него не долго и поссорился с ним уж не помню из-за чего. Кажись, я поспорил с ним из-за одного мастера. Или из-за харчей… Или из-за работы… Не помню. Не так-то хорошо кормили нас, и за то жалованье, которое он платил вровень с другими хозяевами, он заставлял мастеров работать больше, чем другие. У других мастера должны были сделать за день двадцать пять — тридцать искорок, а Баричев заставлял нас делать восемьдесят.

Ушел я работать к Кузнецову. Кузнецов вскорости стал уважать меня, потому что подслушал, как мне однажды предложили шмукануть у него, а я отказался.

Мастерская Кузнецова работала на Баричева и Кузнецов зависел от него. И вот однажды Баричев зашел в мастерскую. Увидел меня. И при всех говорит Кузнецову, рукой показывая на меня:

— Ты что держишь, мня… мня… этого мерзавца? Его… мня… мня… гнать надо!

Обидно мне стало. «Из-за чего, — думаю, — он на меня зло имеет?»

Кузнецов мной дорожил и не прогнал меня. Баричев еще раза два-три заходил и каждый раз говорил:

— А этот мерзавец все еще… мня… мня… у тебя работает? Чего ты не гонишь его?

На пасху я с товарищами пришел поздравить Кузнецова. Поздравили. Угостил нас Кузнецов. Вышли. Стоим возле дома, разговариваем. Мимо едет экипаж. Баричев с женой и ребеночком. Увидел нас и что-то говорит кучеру. Лошадь пошла шагом. А Баричев поманил меня пальцем и говорит:

— Зайди, Титов, ко мне. Надо тебя.

Я стою и думаю: «На что я ему нужен? Уж не клевета ли какая на меня возведена?»

Пошел я в недоумении к нему и не знаю — что-то будет.

К этой поре по лицу Баричева никак нельзя было узнать, что он думает. Лицо у него теперь всегда было ровное. Не побледнеет никогда, а покраснеет… и так он красный был. И всем в эту пору он высказывал свое превосходство. На всех смотрел с насмешкой.

Был такой в эту пору с ним случай. Вояжер Лепидовский взял у него для продажи камней на пять тысяч. Без расписки взял, без свидетелей. Уехал продавать, а когда вернулся, денег Баричеву не отдал. Да и не мог отдать: прожил, пропил баричевские деньги. Ну и, конечно, стал избегать попадаться Баричеву на глаза. И вот однажды Баричев все-таки встретил его на улице. Лепидовский хотел в ворота зайти, да некуда. Идет прямо навстречу. Вид у него небогатый. Пальтишко старое, глаза припухли. А Баричев возле него остановился и молча смотрит на него. А потом говорит:

— Ну, что, мня… мня… разбогател?.. Богато живешь, по лицу видно… — и пошел дальше.

Вот с каким презрением относился в ту пору Баричев к людям.

Не хотелось мне итти к нему. Но все же, раз зовет, пошел.

Захожу в дом. Кругом богатство. Ковры, занавесочки разные, цветы, бронза. Все неприступное. Неловко мне как-то. На сердце нехорошо.

Он завел меня в кабинет и говорит:

— Мне надо месяца на три на Кавказ ехать. Знаю, что ты честный. Хочу тебя доверенным оставить… Помнишь, Паня, как ты хозяйничал у меня на Луговой?

Знал Баричев, за какое место ухватить сердце человека. Вся моя растерянность сразу пропала. И злоба на него пропала. Словно вижу я его таким, каким он был на Луговой или каким был в старом доме на Арсеньевской, когда подарками меня засыпал: и одеяло, и шляпа… все вспомнилось.

Согласился я.

— Только, — говорю, — я Кузнецову должен… Как же я уйду от него?

— Сколько? — спрашивает Баричев и уж в карман лезет.

— Двадцать пять рублей, — отвечаю.

А он улыбается ласково и дает мне четвертную.

Уехал он с семейством, а я остался как бы вроде хозяина.

Много у него на складе было породы. И топазы, и турмалины дорогие, и изумруды, и разные камни. Если бы взять со склада пуд или два породы — и незаметно бы. Тысяч десять — пятнадцать без всякого можно было шмукануть.

Мне мастера предлагали крупный шмук сделать, и деньги, мол, сейчас же найдут… А я кристалла одного не взял и честно работал на Баричева, как работал на него на Луговой.

— Неужели не отколется ничего? — спрашивали меня мастера.

— Нет, — говорю, — не отколется.

Жилось бы в это время мне ничего, да ссорился я с тестем Баричева. Тесть стоял надо мной, как стражник или надсмотрщик. Тесть был форменный буржуй, и ему мое поведение не нравилось.

Приехал Баричев. А тесть наговорил ему, что я-де пьяница и подобное. Баричев выговор мне сделал и, когда деньги платил за эти три месяца моей честной работы — девяносто рублей, — сказал:

— Только ты не говори тестю, что я тебе заплатил… Он против этого…

Баричев сказал так для того, чтобы я поверил, будто он и тесть не из одной породы сделаны… Всю свою душонку барскую показал он этими словами.

И вот в это время я уж точно понял, что неподходящий нам человек Дмитрий Михайлович Баричев… Барин он, а не человек.

Больше на него не работал. И дел с ним никаких не имел. Только жаль мне было, что Митюшка Баричев подлецом оказался.

Умер он в те годы, когда гражданская война была. Отступал с белыми и от поранения пальца получил заражение крови. Не спасли его несметные богатства.

Да, просто говоря, другого и выхода ему не было, кроме смерти.

Он сам еще на болоте определил свою судьбу и печальный свой конец.

И не его мне жаль, а молодость свою жаль, которую я отдал ему. Детские годы свои жаль…