В 1913 году екатеринбургский богатей, имевший свою гранильную мастерскую, Липин заказал мне сделать горку.

Он дал мне ключи от кладовой, в которой хранились у него материалы, и сказал:

— Бери, что надо. Материала не жалей. Сделай, чтобы было красиво. Я за ценой не постою. А пока на тебе на харчи двенадцать рублей.

Я выбрал кристаллы, которые покрасивей, и принялся за работу. Эту горку я делал у себя дома. У меня теперь под руками были ляпис-лазурь, аквамарины, яшма, топаз, плавиковый шпат, хризолиты, рубины… Все цвета, все оттенки, какие только создает природа, были у меня под руками.

И вот я приступил к работе.

Есть один секрет в работе над горкой. Вы задумали идею. Ваша фантазия приказывает вам сделать вот так. Вы сделали скелет. Берете в руки кристаллы. Притесываете их, подгоняете. И вдруг оказывается, что материал не может выразить ту фантазию, которую вы задумали. Он выражает другую. А для другой надо другую горку делать. Другой формы. И иногда приходится менять даже самый скелет.

Поэтому надо сначала хорошо посмотреть, какой у вас под руками материал.

Рассмотрел я материал, который взял в кладовой у Липина, и вижу: надо сделать трехвершинную горку с боковыми отрогами. Это поможет мне вместить больше пород.

Стал я работать над горкой. Работал я больше месяца. И дневал и вечеровал над ней, а иногда захватывал время и у ночи. Двести пород камней вложил я в горку.

Работа над горкой сложная, кропотливая. Я должен вам объяснить, зачем люди придумали делать горки. Не зря это, не прихоть, а научное дело.

Горка — это просто говорить: коллекция камней — самоцветов и минералов. Но между коллекцией камней в ящике и горкой существует разница.

В ящике кристаллы не целые, а осколки, части кристаллов.

В горке кристаллы целые, не отколоты, а такие, какими их природа создала.

В ящике камень мертвый, ни к чему не принадлежащий. А в горке камень живет общей с другими камнями жизнью.

Тут может возникнуть вопрос у вас: почему мы на одну горку говорим «красивая», на другую «нет»?

Тут правила есть, которых должен придерживаться мастер в горке. Первое правило — камень в горке должен лежать не боком, а так, чтобы зритель видел самую кристаллизацию камня, чтобы человек наглядно понял разницу между, скажем, кристаллизацией топаза или аметиста.

Второе правило — горка должна быть ближе к природе, то есть сочетание цветов и пород должно быть такое, какое бывает в природе. Не выдуманное, а настоящее.

И третье правило — это расцветка. Горка не должна быть серой, скучной. Она должна быть цветистой, яркой, радостной.

Над липинской горкой я работал без переделок. Материалу у меня была такая масса, что я целиком воплотил в жизнь всю мою фантазию.

Однако должен вам сказать прямо: у меня и мысли не рождались, что я занят творческой работой. Вернее сказать, такой формулировки у меня не было. Никто тогда на нашу работу не смотрел как на творческую. Мы считались не художниками, а ремесленниками. Долгие годы практики делали из нас специалистов своего дела, но вся публика, да и мы сами думали, что наша работа — это ремесло, доведенное до совершенства.

В работе над горкой, которую заказал мне Липин, я больше всего старался, чтобы она понравилась Липину и будущему покупателю. Бессознательно мною руководила мысль, которая убивает всякую творческую радость при капитализме: я хотел угодить покупателю.

Кто этот покупатель? Неизвестно. Русый он или черноволосый? Высокий или низкий? Храбрый или трус?..

У этого покупателя, должно быть одно только: деньги. Конечно, предполагалось, что у него есть какой-то там вкус, но главное — это деньги.

Трудно рассказать словами, как во мне боролись тогда два человека: художник, еще не сознававший, что он художник, и ремесленник, зависящий от капризов рынка…

Липин сказал, когда давал материалы:

— Сделай красивой, за деньгами не постою.

И я работал, как мог. Я думал, что после трудной работы я получу хорошее вознаграждение. Конечно, иногда я боялся: вдруг горка не понравится Липину?

Два раза в течение тридцати пяти дней работы я приходил к Липину за деньгами.

— Нет на харчи, — говорил я, — дайте еще. Он давал мне каждый раз по десять рублей. Наконец, я сделал горку.

Липину она понравилась.

— Сколько же тебе заплатить? — спросил он.

Я сказал, что по моему расчету выходит сто пятьдесят рублей.

Липин посмотрел на меня так, словно я сумасшедший. А потом рассердился и стал кричать:

— Тут материала меньше, чем ты взял у меня! Ты из моего материала делал горки для продажи… Ты ограбил меня! Все вы только и думаете, чтобы шмук у хозяина делать…

Он кричал, подбирая самые бранные и оскорбительные слова. Потом он как будто успокоился и сказал:

— Забирай себе горку… Не надо мне ее… Заплати мне за материал и иди к чорту вместе с горкой.

И он потребовал с меня за материал сто восемьдесят рублей.

Он знал, что он говорил. Он знал, что ста восьмидесяти рублей у меня нет. Знал, что взять мне их неоткуда… Да и материал, кстати, не стоил этих денег. Он стоил рублей двадцать, не больше.

Что же мог говорить я Липину? Я, конечно, молчал. Потом я вынужден был согласиться получить с него столько, сколько он захотел. А он дал мне десять рублей и сказал на прощанье:

— Ограбил ты меня, материала набрал, да еще пятьдесят рублей денег… Все вы грабители…

Горку, которую я сделал тогда, Липин продал за четыреста рублей. Она была совсем не плохая, та горка, которую я делал в 1913 году.

Летом 1936 года я приступил к работе над горкой для всемирной выставки в Париже. Эту горку выставляла артель «Цветные камни», членом которой я состою.

Конечно, нашу артель, как вы видите сами, по богатству нельзя сравнивать с Липиным: он, конечно, богаче нас был… Да, впрочем, мы работу только-только начинаем. И подход к делу у нас другой. А Липин грабил старателей и рабочих десятки лет, ну и накопил.

Для горки, которую я делал этим летом, у меня не было той массы материалов, как для горки, которую делал я Липину тогда. И все же моя горка 1936 года вышла лучше, чем горка тринадцатого года.

Во-первых, я, работая теперь над горкой, задался новой идеей. Мне пришла фантазия показать не только богатство нашей уральской природы, но и того, кому принадлежит и служит это богатство.

Во-вторых, я знаю, что в природе нет ничего мертвого: все живет. Каждый камень, каждая руда переживает три периода: период рождения, период расцвета и период смерти. Но смерть камня — это значит рождение другого какого-то минерала. Например: малахит рождается из самородной меди и, умирая, превращается в хризакол. Нет в природе ничего вечного: даже алмаз, уж на что крепкий камень, и тот перерождается, если его поместить в известные природные условия…

И вот я хотел и эту сторону вопроса как-то выразить в своей горке. Я, как теперь говорят, вкладывал в свою работу всего себя, со всеми своими мыслями, чувствами, знанием…

На постаменте из молодого каменного угля-гагата стоит гора. В средине горы шахта. Вернее: штрек. В штреке горняк. Он разрабатывает богатейшие недра горы, грудью налегая на перфоратор. Над горняком нависла руда, бурый железняк, фиолетовый лепидолит и десятки других пород…

Между прочим, заметьте, фигуру горняка мы сделали по макету художника нашей артели Ивана Семерикова.

В эту горку я вложил сто семнадцать пород кристаллов. Я их располагал так, чтобы самый придирчивый зритель, окажем, какой-нибудь профессор-минералог, не мог сказать:

— Такие бывает в природе.

Эта работа моя была совсем непохожа на работу при липинской горке. Теперь я не думал о покупателе. Я думал о чести нашей артели. Я даже забывал себя. Пусть те, кто будут смотреть на нашу горку, скажут: «Хорошо работает артель «Цветные камни»… Пусть они не упомянут фамилию Кубина — мою фамилию. Но пусть они знают, что наша артель — это артель художников, а не ремесленников.

Первый раз в жизни я так сформулировал про свою работу: творческая работа.

Первый раз в жизни я знал, что работаю не из-за денег, а из-за чести…

Приведу только один случай: у меня хранится кристалл горного хрусталя. Мой собственный, а не артельный, редкий кристалл. Обычно кристаллизация горного хрусталя известно какая: шестигранник в виде ровного столбика. А этот был шестигранник с заостренной вершиной. Словно его, как леденец, обсосал кто-то. И вот, долго я хранил этот редчайший кристалл. Берег его.

При работе над горкой летом этого года я вдруг заметил, что в одном месте горки надо было бы поместить кристалл горного хрусталя. Форма горки, расположение всех других кристаллов потребовали, чтобы в ней был хрусталь именно такой формы, какой хранится у меня. И я поставил этот свой кристалл. Я был очень рад, когда увидел, что он пришелся как раз по месту.

Наконец, горка сделана. Артель нашла, что горка достойна быть посланной на выставку.

Как же назвать то чувство, которое я испытывал тогда? Радость? Нет, не радость. Торжество? Нет, не оно. Гордость? Нет, не гордость. Я бы назвал это чувство — уверенность в своих силах… удовлетворение, — как раз то чувство, которого я никогда не испытывал, работая над всеми моими горками при капитализме.

После того как артель признала мою работу достойной выставки, у нас возник вопрос: а как же доставить горку в Москву, чтобы дорогой ей не повредило что-нибудь?

Решили, что доставлю в Москву горку я. И я поехал.

8 октября утром я приехал в Москву.

И, знаете, здесь случилось со мной, ну, прямо невозможное… В тот день, что я приехал в Москву, — 8 октября, в газете «Известия», в газете, которую читают миллионы людей, я увидел свой портрет и портрет моей горки. И подпись: «Д. К. Кубин со своим произведением».

Это в тот же день, в который я приехал в Москву…

Словно ждали меня.

Какую лучшую награду может получить человек?

И невольно как-то передо мной встала тогда самая жизнь прежде и теперь.

Раньше — обиды, оскорбления.

А теперь — честь, почет.